Вдали виднелись россыпи светящихся точек – огни какого-то поселка. Но лодку качало так сильно, что казалось, будто гроздья береговых огней то взлетали вверх, то снова падали вниз. Хосе Мигель тотчас понял, что на крючок попалась большая рыба. Или хотя бы средних размеров, это уж точно. А не какая-нибудь мелочь, если судить по ее рывкам. Он медленно подтягивал леску, а она у него была очень крепкой, и давал рыбе короткие передышки, чтобы та потом снова и снова пыталась освободиться, растрачивая на эти попытки побольше сил. Хосечо, его друг, помогал ему удерживать удочку, укрепленную в зажиме, откуда она могла запросто и вылететь. Бились они с рыбой долго, пока наконец не почувствовали, что она начала слабеть, хотя время от времени и возобновляла борьбу, но с каждым разом перерывы становились все длиннее, и прежние рывки уже не повторялись. Наконец они в четыре руки втащили ее в лодку и при свете фонарей увидели, что это был угорь. Отнесу его сыну, вот удивится! Хосе Мигель собрался было рассказать Нуко, как они поместили угря в ящик со льдом, чтобы доставить домой свежим, но тут заметил, что мальчик заснул.
С легким скрипом открывается дверь в комнату Нуко. Там в темноте сидит на стуле Никасио. Скосив глаза, он видит свою жену, босиком застывшую на пороге. Канделария подходит к нему. На ней та же ночная рубашка, которая в последние дни была в больнице. Рубашка хорошо сохранилась, несмотря на то, что с тех пор прошло уже столько лет, и немного не достает ей до колен, открывая стройные ноги и изящные маленькие ступни, какими они были в лучшую пору ее молодости. На голове у Канделарии легкая кружевная вуаль – как в день свадьбы. Из-под вуали видны вьющиеся волосы. Ты? И откуда ты в такой час явилась? Неужто сумела улизнуть с кладбища? Она отвечает: как же ты постарел, Никасио! И вообще, лучше помолчи! Потом она упрекает его за слишком холодный прием: мы так долго не виделись, а ты не нашел для меня ни одного ласкового слова… Хотя она, если говорить честно, проделала такой долгий путь сюда из Пласенсии не для того, чтобы встретиться с мужем, просто ей захотелось взглянуть на внука или внучку, без разницы, так как все это время не терпелось познакомиться с ним или с ней. Никасио начал извиняться. Ведь он и вправду повел себя не слишком вежливо, но только от неожиданности, только это помешало ему сразу же отыскать нужные слова. И чтобы смягчить Канделарию, он говорит, что она прекрасно выглядит, совсем как в юности, даже духи у нее те же самые. Никто бы не подумал, что ты мертвая. Грубиян! А где моя фотография в рамке? Вон она на комоде, видишь? Да, теперь вижу. А куда ты запрятал ребенка? Как вы его, кстати, назвали? Признавайся, ты целовал его, как я просила – каждый день и за меня тоже? А почему он здесь, у нас, а не со своими родителями? Послушай, надеюсь, с ним не случилось ничего плохого?
Никасио знаками зовет ее подойти вместе с ним – и как можно тише – к кроватке. Мальчик спит под одеялом с гербом «Атлетика Бильбао». На милом детском лице застыло спокойное и серьезное выражение. Ему шесть лет, и он не очень разговорчив. А Канделария, гладя нежную щечку, не может скрыть сожаления, что это не девочка. Ведь тогда вы дали бы ей мое имя, правда? Разумеется. Потом она жалуется, что не видит в комнате распятия или какого-нибудь другого христианского символа. Насколько я могу понять, этого мальчика, такого красивого, такого милого, вы растите безбожником. И насколько я поняла, вы его даже не окрестили. С этими словами она хватает ребенка за ручку и настойчиво трясет, решив разбудить. Пойдем со мной, золотко, ты ведь пойдешь со своей бабушкой? А можно узнать, куда ты собралась его вести? Хочу тебе напомнить, что сейчас три часа ночи. Но Канделария не обращает внимания на протесты мужа и, взяв покорного мальчика за руку, идет вместе с ним к двери. Никасио хочет последовать за ними. Нет, говорит она, ты сиди здесь и жди, пока мы вернемся.
И только через месяц с лишним бабушка привела мальчика обратно в его комнату. И он молча, не поздоровавшись с дедом, кладет на ночной столик светящийся нимб, который украшал его голову, быстро ложится в постель и мгновенно засыпает. А Никасио накидывается на Канделарию с вопросами: куда и зачем она водила внука? И добавляет, что уже был готов обратиться за помощью в полицию. Я отвела его в церковь и ночью, когда там никого не было, сама же и окрестила, чтобы он мог вступить в обитель Господню. Да ведь мы крестили его вскоре после рождения. Что-то в это плохо верится. Спроси у Мариахе. Она такая же безбожница, как и ты. Но послушай, ты в любом случае не священник и крестить никого не можешь. Я то, что я есть, и подчиняюсь Божьим указаниям. Никасио задал ей еще какие-то вопросы. Но она на них не ответила. Последний вопрос прозвучал, когда Канделария уже стояла на лестничной площадке. Скажи, ты уходишь с обидой в сердце? Я ухожу – и это главное. Навсегда? Навсегда, Никасио, навсегда.