В те несколько дней, пока Никасио, страдая от радикулита, ждал, когда сможет заняться восстановлением детской, Хосе Мигель тоже тянул время и все никак не мог заставить себя взяться за обновление детской, теперь опустевшей. А когда наконец взялся, ему хватило на это субботы с воскресеньем и вечера понедельника, и в результате комната превратилась в гостиную, еще ничем не обставленную и вроде бы не очень им нужную. Хосе Мигелю так хотелось поскорее убрать из квартиры все как-то связанное с сыном, что он даже отказался от рыбалки, лишь бы не откладывать и дальше эту работу. А ведь рыбалку он любил до страсти… Но теперь заявил: надо как можно быстрее избавиться от всего, что напоминает нам об утрате сына. И он, закупив все необходимое для ремонта в соответствии с пожеланиями и вкусами Мариахе, постарался полностью изменить вид комнаты. Скажем, на потолок повесил люстру с пятью рожками, дававшую строгий и спокойный свет, плинтусы заменил на более широкие и темные, прежний деревянный пол затянул ковролином, стены перекрашивать не стал, а поклеил на них обои.
В субботу, когда он только собирался начать ремонт, Мариахе застала мужа сидящим в углу. Он плакал, изо всех сил стараясь сдержать слезы, но у него это не получалось. И не успела Мариахе спросить: что с тобой, милый, ты плохо себя чувствуешь? – как Хосе Мигель разрыдался в полный голос, и его надрывный плач был больше похож на рев умирающего быка. Он не мог произнести ни слова. Мариахе подошла и стала утешать его, а пока гладила по голове, заметила, что он тянет раскрытую ладонь вперед жестом попрошайки с паперти, только вот ничего не лежало на этой широкой шершавой ладони заводского рабочего, привыкшего к тяжелому труду. Нет… Что-то там все-таки было. Что? Волосок. Один-единственный светлый волосок, который Хосе Мигель нашел на полу. Это волос нашего сына, maitia, прошептал он, когда наконец смог говорить. А что ты собираешься с ним делать? Не знаю, спрячь его куда-нибудь сама. И тогда Мариахе, тоже едва сдерживая слезы, осторожно взяла волосок двумя пальцами и сказала мужу, что положит его в свою шкатулку с украшениями, но вместо этого пошла на кухню и выбросила в окно.
После взрыва в школе прошло несколько месяцев. И вот как-то днем Мариахе решила без предупреждения наведаться в парикмахерскую к своей подруге Гарбинье. Эта мысль пришла ей в голову, когда она сидела дома одна и разговаривала с материнским распятием. Но это не было молитвой (то есть никоим образом не напоминало те молитвы, которые верующие знают наизусть), скорее ее монолог можно было назвать неким суеверным ритуалом – вроде привычки стучать по дереву или избегать числа тринадцать. И этот ритуал Мариахе часто повторяла, чтобы убедить себя, что она еще окончательно не сошла с ума. А если говорила шепотом, то только потому, что боялась, как бы ее голос через тонкие перегородки не услышали соседи. Да, я разговариваю сама с собой, и пусть Господь Бог – существует Он или нет – сам решит, стоит ли мои обращения выслушивать, но меня это не очень-то и волнует, поскольку я ни о чем Его не прошу, хотя, если честно, все-таки хотела бы однажды получить от Него некий знак, услышать тайный сигнал – ну, не знаю, что-нибудь такое.
В доме наведен порядок, Хосе Мигель ушел на завод, ужин приготовлен и убран в холодильник… И вдруг Мариахе почувствовала неодолимое желание надеть туфли и выйти из дому. И она действительно вышла, даже не переодевшись, вышла в порыве своего рода эйфории, которую объяснила себе совершенно новым для нее обстоятельством – внезапным появлением конкретного плана.
Она доехала на автобусе до Баракальдо, а от автобусной остановки до парикмахерской ходу было не больше пяти минут. Я приехала, чтобы помочь тебе, только ради этого, понимаешь, мне надо непременно чем-то себя занять, а то кажется, что, если все и дальше будет продолжаться так же, от одиночества я в конце концов стану не менее набожной, чем моя мать… Но ты можешь мне ничего не платить. Гарбинье повторила свое предложение: пусть Мариахе войдет с ней в долю и станет совладелицей парикмахерской. Однако та все никак не могла на это решиться. И привела те же самые аргументы, что и в прошлый раз. Гарбинье не теряла надежды уговорить подругу: работы здесь слишком много, и, хотя у нее есть помощница, еще очень молодая девушка по имени Лурдес, они и вдвоем еле-еле справляются. У нас рук не хватает, а вот если к нам присоединишься ты, то, я уверена, дело будет процветать, к тому же мы сможем нанять еще кого-то. Чего ты боишься? Возьми кредит. Да нет, я не кредита боюсь. А тогда чего? Дай мне время подумать.