В больнице он провел девять дней. Перед выпиской Мариахе принесла ему трость, сделанную из покрытого лаком бука, с чудесной и удобной рукояткой. Ну и кого ты собралась этой палкой погонять? Тебе без нее не обойтись, ты ведь сам слышал, что сказал доктор. Лучше не зли меня, дочка. Трость – это хреновина для тех, из кого уже песок сыпется, а мне еще о-го-го сколько осталось до восьмидесяти.
Время было уже позднее. Вот ведь какое несчастье, сказал Хосе Мигель, сидя в кровати и опершись спиной об изголовье. Потом попытался ее утешить, обняв своими сильными руками, какие обычно бывают у рабочих-металлургов, но прежде, наивный дурак, хотел услышать, твердо ли она уверена в том, что ему сообщила. Видно, хотел бы узнать и какие-то подробности, но не решился расспрашивать.
Мариахе только что вернулась из ванной. Теперь, много лет спустя, она рассказывает, что между ней и мужем за какое-то время до того словно образовалась пустота. Не бескрайняя, конечно, а так, что-то вроде ничейной полосы шириной примерно в полметра, но эта пустота казалась непроницаемой и залитой мраком. Объяснить яснее она вряд ли сумеет. Что-то разделяло их даже тогда (вернее, было особенно заметно), когда они несколько поспешных минут посвящали ежедневному сексу. И вину за эту пустоту, которую Мариахе не была способна ни описать, ни назвать, но которую подсознательно чувствовала, она, разумеется, возлагала только на себя.
С улицы еще доносились крики и пение поздних гуляк. В эти весенние дни здесь праздновали дни святого Феликса, которого считали покровителем их города.
В субботу я от рыбалки откажусь. Почему? Как почему? Из-за того, что с тобой только что случилось. Сама подумай, сначала упал твой отец, а теперь еще и это. Злая судьба нас преследует. И тогда Мариахе, спрятав лицо у него на груди, сказала, что лучше бы ему, как всегда, отправиться с друзьями на рыбалку, ведь жизнь не кончается, а им не нужны новые драмы. Она приводила еще какие-то аргументы, но он молчал. На ближних улицах не утихала веселая суета, к ней добавлялась громкая музыка, летящая из соседнего бара.
Теперь в туалет направился Хосе Мигель. Куда ты? Он ответил, что ему срочно понадобилось. А когда вернулся в спальню, Мариахе, желая предупредить ненужные вопросы, поспешила сказать, что она там уже все привела в порядок. Он ничего не ответил и лег в постель.
Какое-то время спустя, словно разговаривая с самим собой, Хосе Мигель повторил: ну до чего же нам не везет! Но произнес это совершенно спокойно, и его слова меньше всего напоминали жалобу. Простая констатация факта. Вывод, сделанный отчаявшимся человеком.
Наверное, именно поэтому его слова так глубоко ранили Мариахе, она не смогла сдержаться и заплакала, уткнувшись лицом в подушку, но так тихо, что муж этого даже не заметил. А может, заметил, кто знает…
Мой автор обычно утверждает, что, работая над своими книгами, не берет на себя роль историографа. Он не раз это повторял – и даже публично, так как и вообще склонен твердить одно и то же. И неизменно добавляет, что рабочим материалом для него служит не голая правда, а совокупность самых разных деталей, и только это позволяет убедительно воспроизвести людские судьбы. Некоторые критики возражают ему, что из-за этого персонажи получаются у него неправдоподобными. Но такой упрек моего автора не задевает, поскольку он не видит художественной проблемы в том, что рассказанные им истории не отражают с зеркальной точностью происходящее за пределами текста, а вернее, то, как это, по мнению очередного читателя, произошло на самом деле. Естественно, когда автор имеет дело с подлинными событиями или использует сведения, полученные от конкретного человека, к такому материалу он относится с безусловным уважением, а иногда дополняет его еще и какими-нибудь документами. Именно так обстояло дело с тем поворотом этой истории, до которого мы с моим автором теперь как раз и дошли. Случилось так, что тут у него возникли сомнения относительно ряда фактов, поскольку героиня, названная здесь Мариахе, не сумела – или не захотела – вразумительно их прояснить.