Она заранее нас предупредила, что этот эпизод требует самого деликатного подхода. А потом даже назвала его конфузным. И уже под конец, рассказав о нем тому, кто меня пишет, призналась, что и до сих пор, по прошествии многих лет, продолжает испытывать стыд, хотя и двигали ею тогда – с начала и до конца – самые благие намерения.
Поэтому она была бы рада, если бы именно такое объяснение ее поступка стало основным, когда автор начнет описывать историю героини, для которой она служит прототипом.
Позднее Мариахе рассказала о случившемся с ней своей подруге Гарбинье, которой полностью доверяла. Они и вообще ничего друг от друга не скрывали. И теперь Гарбинье сказала, что от души сочувствует ей и понимает все отчаяние ее положения, хотя сначала как следует отругала, вырвав обещание никогда больше таких фокусов не вытворять. Но волновала Гарбинье не столько моральная сторона дела, сколько мысль об опасных последствиях, о которых любая нормальная женщина всегда должна думать в первую очередь.
Никасио, видимо, что-то заподозрил, когда в ту субботу по чистой случайности увидел свою дочь на улице – наряженную и сильно накрашенную. Она направлялась к станции. Солнце уже село, и старик, как всегда, бродил по городу, держа за руку воображаемого внука. Он, разумеется, очень удивился и не мог не задать ей вполне естественных при такой встрече вопросов, но Мариахе постаралась разговор побыстрее свернуть, сославшись на то, что ее ждет подруга и потому ей надо спешить. Какая подруга? Парикмахерша? Нет, другая, ты ее не знаешь. В следующей главке мне придется опять коснуться этой их встречи. О чем я уже знаю из черновых набросков автора, которые в определенной степени – тоже часть меня.
Как я, так и тот, кто меня пишет, сразу поняли, что рассказчице хочется заручиться самым добрым к себе отношением, хочется поверить, что мы с максимальным сочувствием изобразим нашу будущую героиню, создавая ее литературный портрет. Про себя скажу честно: я бы предпочел не идти у нее на поводу, как, впрочем, и не перегибать палку в другую сторону. Но наша собеседница, к счастью, ни на чем не настаивала. Будем надеяться, что автор справится с соблазном отблагодарить ее за то, что она щедро поделилась с ним своей личной историей, и не станет приукрашивать ее образ, превращая меня в набор слезливых описаний или распинаясь о ее благородных чувствах. А беспокоюсь я, поскольку хотел бы (пусть это и прозвучит самонадеянно) однажды удостоиться читательской похвалы.
Эта женщина явно намекала на то, что будет хорошо, если автор придаст рассказу о случае в гостинице более литературную, то есть более далекую от реальности, форму. Она, судя по всему, забыла, что именно об этом мы с ней изначально и договаривались. Просто ее стыдливость или угрызения совести, вероятно, оказались сильнее, чем она хотела признаться, и поэтому желание подстраховаться заставило ее повторить автору то, что он и без того имел в виду. Судя по всему, ее целью было по мере возможности замести следы – скрыть их под густым слоем романного тумана, поскольку она боялась, как бы после предположительной публикации книги какой-нибудь житель Ортуэльи все-таки не догадался, что под именем Мариахе изображена именно она. А еще она высказала пожелание, или даже требование, чтобы в упомянутом эпизоде героиня ни в коем случае не получилась похожей на проститутку. Эта проблема так ее волновала, что свое пожелание она высказала вполне откровенно: ее тогдашнее поведение объяснялось лишь тем, что ей нужен был ребенок, который заменил бы погибшего. Ни о каких деньгах тут речь, разумеется, не шла. Да и подобный образ жизни ее нисколечко не привлекал. К тому же у нее был постоянный заработок, была парикмахерская, где теперь, овдовев, она работала каждый день с утра до вечера, став ее совладелицей.
А еще по ее просьбе автор изменил место действия. Речь уже не шла о кафе в гостинице, которая до сих пор существует, будучи одной из самых старых в городе, если не самой старой, и которая расположена на берегу у реки. Зато город остался тем же – Бильбао, поскольку в таком многолюдном месте анонимность сохранить нетрудно.
Дочка, ты ли это? Тебя прям не узнать. Мариахе услышала голос отца, прежде чем увидала его самого. Старик сидел на ступенях каменной лестницы, которая со стороны церкви соединяет проспект Ласагабастер с Вокзальной улицей. По ней и шла Мариахе, стуча каблуками. Наверное, следовало выбрать другие туфли – поудобнее и не такие шумные, а эти положить в сумку и взять с собой. Но возвращаться домой было уже поздно. И лучше бы она спустилась к станции, сделав круг, чтобы избежать нежелательных встреч; хотя вряд ли имеет смысл осторожничать в городе, где все жители так или иначе друг друга знают и вечно глазеют в окна. И вот, пожалуйста, прямо перед ней сидит Никасио в дырявых носках и с седой щетиной, трехдневной или даже четырехдневной, сидит и ошарашенно смотрит на дочь. Он с большим трудом поднялся на ноги. А она поспешно запахнула полы куртки, чтобы скрыть слишком большой вырез на платье. Мариахе, дочка, да ведь от тебя метров за двадцать несет духами. Она сразу поняла, что соврала ему очень неловко, хотя и не соврать в такой ситуации было невозможно. И она быстро перебрала в уме все варианты ответов на вполне предсказуемые вопросы: ладно, лучше сказать полуправду и поскорее прекратить этот разговор, сославшись на спешку. В лице Никасио она не заметила и намека на осуждение, скорее оно выражало неподдельное сочувствие. Или так ей показалось, потому что жалкая дырка у него на носке мешала ей соображать быстрее. Ты осталась совсем одна. Видать, судьба на тебя осерчала. А Мариахе все не могла придумать, как оборвать разговор, не обидев Никасио. И только спросила, почему он так думает. Послушай, дочка, я же вижу, что ты сняла обручальное кольцо… Что ж, отец ее поймал. Да, правда, я еду в Бильбао, чтобы немного поразвлечься, потому что не могу больше сидеть дома одна-одинешенька. А ты бы побрился, ходишь как нищий. А он в ответ: я все понимаю, не волнуйся, я все понимаю. Со мной происходит то же самое, просто возраст не тот, чтобы куда-то уехать. И слава богу, что у меня есть Нуко.