А еще он рассказал внуку следующее: твоя мать, бедняжка, которую я страшно жалею, и с каждым днем жалею все больше, наконец-то выкинула дурь из головы и согласилась переехать ко мне. Так что мы с ней будем жить вместе. Позавчера люди с фирмы перевезли ко мне ее мебель. Теперь я смогу хоть немного за ней присмотреть, а то, сдается мне, после того как твой несчастный aita оставил ее вдовой, она потихоньку теряет рассудок. Заодно сэкономит на аренде квартиры, а когда я протяну ноги, получит в наследство мою, не зря же я черт-те сколько лет горбатился, выплачивая ипотеку. Мне ведь в этой жизни никто ничего не дарил. Все, что я имею – не так уж и много, не думай, – я заработал, потому что вставал чуть свет, ломал хребет и вкалывал как проклятый…
В комнате царит полумрак. Сквозь щели в жалюзи проникают узкие полосы света. Этого скудного света хватает, чтобы отец и дочь видели лица друг друга. Посреди комнаты стоят два стула, один всегда принадлежал Никасио, другой только что принесла с кухни и поставила для себя рядом с ним Мариахе. Скажи, а ты всегда подолгу сидишь здесь один за закрытой дверью? Бывает и подолгу. А почему?
Никасио объясняет: когда его окружают игрушки Нуко и мебель Нуко, он физически ощущает его присутствие, его близость, чего не получается на кладбище, вернее, там это получается как-то иначе. К тому же, стоя у колумбария, он редко бывает всем доволен. Его раздражают капризы погоды. Если не идет дождь, то палит солнце. Если нет ветра, то можно задохнуться от жары или промерзнуть до костей. Его бесит, что колумбарий так быстро приходит в упадок. И из-за этого он часто ворчит, обвиняя мэрию и местных чиновников в халатном отношении к своим обязанностям – они вроде как уже позабыли о том, что произошло в школе. Наших ангелочков словно рассовали по ящикам огромного комода, и они внимательно слушают все, что дед рассказывает своему Нуко. Зато дома ему никто не мешает, он может свободно говорить о чем угодно, не надо понижать голос или переходить на шепот, даже когда он поет детские песенки. Да, но ведь… Ну, разумеется, а ты как думала? Здесь можно увидеть (он не говорит «представить» или «вообразить»), как мальчик играет или спит в своей кроватке. Дед и внук привольно чувствуют себя вместе, наедине. Никто за ними не подглядывает, никто на них не смотрит. Иногда я могу его и поругать, не думай. Если он плохо себя ведет. Правда, Никасио тотчас добродушно добавляет: но наш Нуко такой славный ребенок, что его и ругать-то почти не за что.
Мариахе уже давно привыкла подыгрывать отцу. У каждого из нас, думает она, в этой жизни имеются свои фантазии. Ей, разумеется, известно, что по городу ходят разговоры о том, что Никасио якобы совсем помешался. Соседи из того дома, где она до недавнего времени жила, даже выражали ей по этому поводу свое сочувствие, говорили, будто им страшно жалко ее отца. Но люди гораздо больше выдумывают, чем знают на самом деле. И Мариахе уверена, что с головой у Никасио полный порядок. Да, конечно, он не из камня сделан. Он много страдал, и временами ему трудно справляться с таким горем. Но две вещи не вызывают у нее никакого сомнения. Во-первых, ее отец сохраняет здравый рассудок. Во-вторых, именно для того, чтобы сохранить этот рассудок, он вполне сознательно отрицает смерть внука, то есть никаких заблуждений на сей счет у него нет. И Мариахе находит, что это хорошо.
Знаешь, дочка, людям у нас в Ортуэлье кажется, что пора надеть на меня смирительную рубаху и отправить в дурдом. Ты тоже так считаешь? Я? Как тебе могло прийти такое в голову? Но старика волнует еще и другое: теперь, когда мы будем жить вместе, я очень надеюсь, что ты не станешь возражать против моих прежних привычек и особого рода отношений с внуком, ведь я иначе вести себя не умею и не желаю уметь. Согласна? Отец, дорогой, пусть твоя жизнь остается такой, какой была до сих пор, только хочу попросить тебя об одном одолжении. О каком еще одолжении? Почаще мойся. Зачем? От тебя пахнет. Ну вот, ты уже начинаешь командовать, совсем как твоя мать.
Судьба каждому назначает свое: меня она заставила… Нет, слово «заставила» звучит здесь слишком резко. Лучше скажу так: мне она определила – да, именно определила – заботу об отце. Он к тому времени достиг уже такого возраста, что его просто нельзя было оставлять одного. Именно поэтому я и переехала к нему, только поэтому: чтобы быть рядом и ухаживать за ним. На мой взгляд, он так много сделал для меня, когда я была девочкой, а потом девушкой, что забота о нем – это способ отблагодарить старика и показать ему свою любовь. Задолго до того, как я начала совать первые вещи в коробки и решать, как быть с мебелью, одна только мысль о переезде повергала меня в уныние. Будь на то моя воля, я бы оставалась на прежнем месте до Страшного суда и каждый месяц без проблем вносила бы арендную плату за свою квартиру. Эта сумма не грозила мне разорением, да и одиночество пугало гораздо меньше с тех пор, как я стала ежедневно ходить в парикмахерскую, а значит, сразу расширился и круг моего общения. Кроме того, мне достаточно было включить радио или телевизор, чтобы чувствовать рядом чье-то присутствие в те часы, когда меня начинала заедать беспросветная тоска. Но об этом мой отец ничего не знал и даже не подозревал о том, как радовалась я возможности, ни перед кем не отчитываясь о своей личной жизни, уходить и возвращаться, когда мне заблагорассудится. Гарбинье уговаривала меня поселиться в Баракальдо и предлагала помощь в поиске жилья, но я твердо сказала, что, пока жив отец, не уеду из Ортуэльи. Состарившись и живя в одиночестве, он безнадежно опустился. Если говорить честно, Никасио и раньше не слишком следил за собой и мало заботился о своем внешнем виде. Помню, что моя мать стригла ему ногти на ногах, подбривала опасной бритвой волосы на затылке и следила за тем, как он одет. Жена покупала ему одежду и обувь, раскладывала выстиранные и выглаженные вещи на кровати, а он покорно в них облачался. И я охотно верю, что, пожелай она чего-то подобного, он без возражений, а может, и сам того не заметив, надел бы бикини, сутану, костюм матадора – все, что она пожелала бы ему подсунуть.