Я рад, что мой автор дает мне эту последнюю возможность поделиться своим мнением – ведь как-никак я и есть тот текст, на котором держится все, что он решил рассказать. Так вот, дойдя до этого места, я хотел бы с одобрением отметить две вещи. Первая имеет отношение к моему размеру, а это размер повести или, лучше сказать, маленького романа, хотя такое определение, с точки зрения науки о жанрах, не имеет очевидного смысла, что меня ничуть не унижает. Моим братьям, вышедшим из-под пера того же автора, обычно бывает мало и шестисот страниц. Ну а мне хватает тех, что во мне есть, так как, на мой взгляд, их вполне достаточно, чтобы вместить скромную и не слишком счастливую историю моих персонажей.
Вторую вещь, которая меня радует, я считаю более важной. Мне бы совсем не хотелось, чтобы ближе к концу из меня начал выпячиваться некий моральный урок или откровенное назидание. Пусть каждый читатель поймет меня и истолкует, как сочтет нужным, на свой вкус и лад. Самому мне вполне довольно уже того, что я несу в себе некую историю, по большей части основанную на откровенном рассказе женщины, которую здесь, с ее согласия, мы называем вымышленным именем. И я благодарен ей за то, что она без возражений позволила тому, кто меня пишет, прибегнуть к вымыслу, когда ради убедительности нужно дополнить ее признания и придать им литературную форму. Надеюсь, это удалось. В настоящее время женщина, которую мы назвали Мариахе, живет в Баракальдо. И мы с моим автором будем ждать, пока она меня прочтет, и будем надеяться на ее благосклонность. Я не боюсь ругательных отзывов тех, кто в один прекрасный день рискнет открыть эту книгу, но не стану и лицемерить, утверждая, будто мнение будущих читателей мне безразлично. Я порадуюсь положительным откликам и покорно приму критические, как оно и должно быть. Однако, вне всякого сомнения, буду считать, что старания того, кто меня написал, не пропали даром только в том случае, если хотя бы один читатель, хотя бы один-единственный, не важно, мужчина или женщина, наш современник или человек из будущего (позволю себе такую смелую надежду), оценит меня и, возможно, испытает искреннее волнение. Большего я не просил бы: мне достаточно просто быть понятым и оставить живой след у кого-то в душе. Вернее, я вообще ничего не прошу и не жду, поскольку говорить о своих возможных заслугах, пусть скромных, но все же заслугах – слишком большая самонадеянность. И лучше уж я умолкну, чтобы не затягивать это отступление, не столь уж, пожалуй, и обязательное. Пора перейти наконец к развязке нашей истории. Чем я сейчас и займусь.
Мой отец пил вино из большой бутыли, которую хранил на кухне в шкафчике под мойкой. Я понятия не имела о существовании этого тайного хранилища, пока не перебралась в его квартиру. Бутыль была оплетена прутьями лозы, которые за долгие годы сильно потемнели от грязи. На деревянном полу образовался сырой лиловый кружок. Вино было дешевым, как вы понимаете, почти черным, и с таким острым запахом, что от него щипало в носу, во всяком случае, у меня в носу точно щипало. Никасио покупал вино у одного местного знакомого, которому его, в свою очередь, оптом поставлял некий кооператив из Риберы-де-Наварра. Нельзя сказать, чтобы Никасио много пил, но и без двух-трех стаканов за ужином дело не обходилось. Мне кажется, что как другие привыкают принимать снотворное перед тем, как лечь в постель, так и он легче засыпал в легком подпитии.
Оставшись дома одна, я однажды налила себе стакан этого вина, хотя обычно к алкоголю даже не прикасаюсь. Сейчас я думаю, что в тот раз подсознательно попыталась поступить так же, как ежедневно поступал отец, словно через меня и он тоже мог бы продолжать следовать своей привычке. От кислого запаха я скривилась. Такое пойло я бы не проглотила, даже заткнув нос. И максимум, на что решилась, это лизнуть вино кончиком языка. Меня чуть не вывернуло наизнанку. Не раздумывая ни минуты, я выплеснула содержимое стакана в раковину. Мерзость – вот самое мягкое из пришедших мне на ум определений. Незадолго до того, часов в девять или в половине десятого, я вернулась из больницы в самом ужасном настроении. А когда открыла дверь, на меня обрушилась необычная тишина. Сейчас попробую вам объяснить, что я в тот раз почувствовала. Это не было похоже на тишину, которая всегда царит в доме, где никого нет. Мне показалось, что все вещи, учуяв мое возвращение, вдруг притихли, словно дружно решили что-то от меня скрыть, что-то наверняка очень печальное, о чем ни одна не отваживалась мне сообщить. Казалось, что за моей спиной разные предметы мебели и вообще домашняя утварь переглядываются, давая друг другу понять, что сейчас им лучше хранить молчание.