Каждый шаг, который Анна-Мария делала, направляясь к их столику, волновал Бола, будто она ступала своими нежными ножками не по полу кафе, а ему, Болу, по животу.
У нее была фигура, способная свести с ума юношу и взволновать старца, уставшего от затянувшегося сожительства со своей бесстрастной половиной. Она пленяла и еще одним: в ней был какой-то намек на примесь чужой крови, сообщавшей Анне-Марии неуловимую пикантность. Было ли это плодом воображения или фактом? Белые дамы Бракплатца были убеждены, что она «цветная». Люди пожилые в целом соглашались, в общем же степень уверенности насчет того, что она смешанной крови, оказывалась прямо пропорциональной возрасту судивших мужчин: мало кто из лиц в возрасте до сорока был так уж уверен; те, кто не достиг тридцати, вообще не думали об этом. Она дичь, на которую разрешена охота. У нее сочные уста и прекрасные зубы. Чуть-чуть раскосые глаза. Она была чуть полновата для классического типа красоты. Когда она двигалась, трепет ее внушительного бюста и волнение округлых бедер разжигали огонь в груди мужского населения Бракплатца. Она была стихом из Песни Песней Соломоновых.
Анна-Мария приехала сюда всего два года назад. Она мало говорила о своем прошлом, но кое-что удалось узнать. Старый Гетцер, прослышав, что в город прибыла молодая леди с именем, частым в их роду, поспешил к ней с расспросами, отыскивая родовые связи и фамильное сходство. Но ничего не нашел. «Ах, мистер Гетцер, — кокетливо заметила она, — наши родственные связи, должно быть, уходят в глубь веков — так далеко, что даже вы не можете их припомнить…» И она рассмеялась, чуть не ткнувшись колыхавшейся от хохота грудью в его благолепную физиономию. Он покачал головой и исполнился к ней презрения, и когда он заходил теперь в кафе-кондитерскую выпить чашечку кофе, что вообще случалось крайне редко, то внимательно следил за каждым ее движением, опасаясь какой-нибудь новой бестактности.
Поглаживая бородку, он наказывал ее осуждающими взглядами. Он чесал за ухом и поражался, как это бог с его мудростью нарек столь честным именем эту Иезавель, эту кокотку с сердцем черным, как и брови ее, глазами карими, а не голубыми, какие должны быть у женщины, носящей такое имя.
Анна-Мария прекрасно сознавала, что ее происхождение многим не дает покоя, не только старому Гетцеру. Ее это ничуть не заботило. Сама она не верила, что у нее в жилах течет смешанная кровь. Хотя кто знает? Она получала мстительное удовлетворение, возбуждая в мужчинах инстинкт, и влекла их к себе только для того, чтобы, воспламенив, отвергнуть.
Она не давала им пальцем шевельнуть. Один Бол составлял исключение. Он был просто невозможен в своих ухаживаниях. Но даже он не осмеливался преступить общественные приличия. Он высказывал свое восхищение, но остерегался в открытую назначать ей свидания. В конце концов Анна-Мария не какая-нибудь захватанная книжка, которую передают из-под полы из рук в руки.
Сегодня, когда Бол заказывал мясо-ассорти на рашпере и молочный коктейль, он смотрел на нее, как охотник на дичь. Она приняла заказ внешне безразлично, хотя их глаза и жесты вели немой разговор о любви.
Мадзополусу все это было далеко не безразлично. Но он и на этот раз не стал бы им мешать, если б дело касалось по-прежнему только Анны-Марии и Бола. Но сегодня Мадзополусу была нужна другая информация. И подавать он пошел сам, собственной персоной.
— Я слышал, вас вызвали из отпуска, — начал он, ставя на столик полные тарелки.
— Момберг заболел, — промычал Бол, принимаясь за мясо.
— Бильон сказал мне, что он отзывает вас на день раньше.
— Да, — резко ответил Бол и промычал: — И нельзя ли оставить человека в покое?
Когда Мадзополус отошел, Бол помахал вилкой в сторону Анны-Марии. В отместку греку она наливала в стакан Бола одни сливки, да еще на свою собственную мерку.
Бол кивнул на нее Экстейну.
— Видал? Порядок! Сегодня…
— Везет тебе.
— А тебе кто не велит?..
— Конечно.
— Только не сегодня!
Подошла Анна-Мария. Она дразнила Бола, делая вид, что не замечает его, и в то же время, когда ставила на столик стаканы с молочным коктейлем, нарочно коснулась его бедром. У Бола затрепетали ноздри, она чуть не прижималась к нему полной грудью, и он уж приподнял руку, но тут же остановился. Чарли тоже сидел, как загипнотизированный. Именно его вид и заставил Бола не валять дурака.