Он только сказал:
— В половине девятого.
Она сделала вид, будто ничего не слышала.
Он повторил, уже более настойчиво.
Анна-Мария не прореагировала.
Она обошла столик, наклонилась к Чарли Экстейну, передвинула солонку, перец и соусницу, выпрямилась и с важным видом удалилась.
Бол яростно жевал.
Она снова появилась — накрыть соседний столик, нарочно сделала ненужный крюк, чтобы взглянуть на него, заставила его поднять глаза и, раздразнив, по-прежнему не подавая ни малейшего вида, будто что-то слышала, разве что чуть кокетливее обычного повернувшись, снова удалилась.
Экстейн подозвал Анну-Марию и заказал фрукты.
— В половине девятого, — вставил Бол.
Она не ответила.
Бол даже смешался. Он залпом выпил свой молочный коктейль. Посмотрел на запотевший стакан у себя в пятерне, негромко выругался.
— Хотел бы я знать, что у нее в венах под этой холодной шкурой.
Он был сыт по горло. Он еще подождет для приличия минуту и уйдет. Он сидел, сжав в кулаки руки, которым хотел бы найти другое применение.
«…Ветер в пригоршни свои». В тот памятный день, когда пастор читал из притчей, Бол вернулся домой и как был, в своем воскресном костюме, сел читать. Он не стал открывать старую фамильную библию с полным реестром рождений и смертей всех его предков, начиная от самого прародителя, прибывшего из Германии на мыс Доброй Надежды еще в 1764 году, а взял новое издание, поменьше и потоньше, в переводе на африкаанс.
Он пробежал глазами начало Книги Притч, не нашел, стал искать по главам. Он обнаружил то, что искал в главе 30. Он взял не начало, стих начинался словами: «Подлинно, я более невежда, нежели кто-либо из людей, и разума человеческого нет у меня…», он это пропустил. Он взял вторую половину: «…кто собрал ветер в пригоршни свои?» Вот эту часть он всегда относил к себе самому. Он тогда еще улыбнулся отцу и объявил: «Библия все-таки удивительная книга, а, отец?»
Теперь он сидит в Бракплатце в кафе и любуется силой в своих кулаках.
Экстейну надоело сидеть и молчать. Он не отваживался прямо сказать Болу: «Ну, довольно с нас, пошли», — и поэтому решил действовать в обход.
— Пойдем, Маис? — спросил он. — Мы вроде бы наелись. Поплыли. Нам ведь к четырем надо вернуться.
— Ладно, с Анной-Марией я попозже потолкую.
Бол расплатился по счету. Ему нравилось показывать своим друзьям, что, несмотря на свою силу, он не собирается заноситься и все-таки признает, что они тоже хорошие ребята. Поэтому он всегда с удовольствием платил за них. Это был еще один урок, усвоенный им из библии. «Не бойся дать другим от своего». Как это получается? Да ведь дающему воздается. И он с удовольствием давал. Видеть поклонение твоей силе и славе лучшего игрока в регби, наслаждаться впечатлением, которое производит на других твоя щедрость и великодушие, — это же замечательно. Будто хлеб макаешь в соус!
Мадзополус опустил монеты в кассу.
Бол чуть повернулся и через плечо шепотом окликнул Анну-Марию, резавшую белый хлеб для бутербродов на другом конце прилавка.
— Анна-Мария, — просипел он.
Мадзополус сделал вид, что занят счетной книгой.
— Анна-Мария, в восемь тридцать.
Она подняла голову, нож на секунду замер на половине очередного ломтика.
— Нет!
Мадзополус двинулся вдоль прилавка.
— Поспеши, Анна-Мария. Сейчас не время для болтовни. Давай скорее хлеб.
Она принялась резать хлеб, а Бол ждал ответа. Мадзополус сфинксом замер у кассы.
— Пошли, Маис, — от дверей позвал Экстейн.
Только тогда, будто обращаясь не к Болу, а к батону, который она резала, Анна-Мария кокетливо сказала:
— В половине девятого.
Полисмен вышел из кафе с довольной усмешкой на губах, и это не ускользнуло от внимания Мадзополуса.
Анна-Мария, присев на корточки за прилавком, доставала что-то из холодильника. Мадзополус смотрел на нее горящим взглядом. Прежде чем подняться, она еще секунду помедлила. «Это же вызов, она бросает мне вызов!» У грека перехватило дыхание.
— Вечером, Анна-Мария, — выдохнул он. Это был приказ, а не просьба.
— Да, сэр? — Она и бровью не повела.
— Вечером, Анна-Мария… — он осекся, увидев, как она спокойно это восприняла. Еще бы, сама же поставила ему ловушку. — Вечером, Анна-Мария, я попрошу вас остаться в лавке с миссис Мадзополус до моего возвращения, — поправился он.
— Вечером? Но я не собиралась сегодня задерживаться, мистер Мадзополус.
— Вы получите сверхурочные. Вот так. И задержитесь. — Его зеленые глаза снова стали на место. У нее должно хватить ума понять, что «другие» отношения между ними — дело будущего, и для них еще не настало время, но что она поступит благоразумно, если подождет. До этого он еще никогда так открыто не вмешивался в ее дела, не ограничивал ее свободы. А теперь вмешался. И все сошло. Может быть, это было добрым предзнаменованием.