Она надула губы, помолчала, обдумывая, и неожиданно улыбнулась. Пусть Маис проваливает сегодня ко всем чертям!.. Это даже к лучшему, в следующий раз будет совсем шелковым.
XI
Вот она, жизнь!
Старый Никодемус сидел на жестянке из-под керосина и наблюдал, как черные муравьи пробивают себе в крупном песке у него под ногами дорогу к кусочку хлебного мякиша с вареньем, раз в двадцать больше любого из них.
Он не мешал им тащить этот кусок. Неистовые черные труженики облепили кроху хлеба, и она обрела сотню ног-ворсинок и зашевелилась, подвинулась на дюйм ближе к его левому ботинку. Он поддел мякиш и отбросил его назад.
Никодемус хмыкнул и покачал головой, когда они отчаянно устремились обратно за отнятым куском.
Вот она, жизнь! Что может сравниться с таким вот сидением на солнышке? Он устроился у крылечка дома Филемона в бракплатцской локации, у двухкомнатной с четырьмя окнами и покатой крышей из рифленого железа кирпичной коробочки своего друга. Крохотный, просто игрушечный палисадник перед домом был усажен маисом, целых двадцать стеблей. Они почти не оставляли места двум случайно уцелевшим здесь цветочным кустикам: кто же портит землю под цветы, это роскошь.
Тимоти сидел чуть поодаль на низеньком кухонном стуле и управлялся ложкой в чашке с маисовой болтушкой. Никодемус уже управился со своей полдневной пищей и даже собрал пальцем все, что пристало ко дну миски, которая стояла теперь пустой, чисто вылизанной у его ног.
Старик разглядывал Тимоти. Юноша отошел от пути отцов, но все-таки он прекрасный парень. Поди, сейчас, в этот жаркий полдень, когда все живое одолевает дремота, его удастся уговорить взять флейту и порадовать своего старого дядю. Времени довольно. До церкви св. Петра отсюда рукой подать.
Вечером, размышлял Никодемус, он будет сидеть рядом с Рози, и все с уважением будут смотреть в их сторону. А потом он, может быть, еще постучится к кабатчику и выпьет, и поговорит, и похвастает. И пусть люди позавидуют, какой у него племянник.
Тимоти отличается от других не только тем, что ест не как все, у него даже на лице написано что-то особенное, когда он вот так сидит и думает. Я же вижу, что он думает, а думы до добра не доводят. Надеюсь, он не станет горевать, что вырос таким красавцем и что у него доброе сердце? Мысли что вода в реке, их не остановишь. Разве не довольно того, что воду можно зачерпнуть чашкой или ладонями, и вылить в рот, и проглотить, и покончить с этим?
А он говорит, что солнце испаряет воду из морей, пока не напоит ею облака, и ветер, рожденный за пределами земли, гонит их на горы, пока облака не покроют землю крышей и не разразятся дождем, и он наполнит реки, увлажнит поля, напоит людей, животных и растения; и тогда воды вернутся в море, чтобы начать все сначала… Это удивительно, но все-таки верно насчет мыслей про тучные облака над землей, про золотые тучи, что поворачивают обратно, не принося душе успокоения…
Зачем думать?
Откуда берется музыка? Ниоткуда. Она существует, и все.
Зачем думать? Зачем терзаться? Музыка появляется, и все. Она ласкает слух.
— Тимоти!
— Да, дядя.
— Тимоти, ты слишком много думаешь. — Никодемус покачал головой глубокомысленно, как мудрец.
— Да, дядя? Тебе так кажется.
— Даже сейчас ты думаешь.
— Не стану отрицать, — усмехнулся Тимоти.
— Живи, мальчик! Вкушай пищу! Увлекайся! Играй!
— Да, дядя.
Никодемус печально качнул головой.
— Ты и сейчас вот все еще о чем-то думаешь.
— Да, дядя. — Он кончил есть.
— Ты не сыграешь мне, мой мальчик? — попросил Никодемус.
Тимоти отнес свою чашку и миску, из которой ел дядя, в кухню и вернулся с флейтой.
Музыка рассказывала о томных и грациозных движениях ящерицы на раскаленном от зноя камне, длинные ноты были полны солнцем, но не африканским, Никодемус это сразу почувствовал. «Удивительная музыка, — думал Никодемус, — она не похожа на нашу. Она нетороплива, как дыхание спящего».
Он не имел понятия о Мексике, но сразу понял, что музыка эта отвечает ленивой истоме полудня, повторяет себя, как будто готова звучать, пока все не уснут, и тогда сама тихонько свернется клубочком и тоже умолкнет.