Единственным оказанным ему знаком внимания и было «крещение», и оно далось нелегко и полированному ореховому дереву и самому двенадцатилетнему черному «крестителю», нарекавшему его с помощью перочинного ножичка.
Двух классов образования мальчишке оказалось вполне достаточно, чтобы расположить в уме буквы в нужном порядке и, ускользнув как-то вечером после спевки церковного хора, в полную меру насладиться соприкосновением стального блестящего лезвия с безукоризненно отполированной панелью орехового дерева и самым старательным образом вырезать на этом аристократическом инструменте имя своей матери. Это кровопускание «Сара» вытерпела без звука. Никто не слышал от нее ни стона и в последующие годы. Она стоически терпела и тружеников, в поте лица колотивших по клавиатуре, и сырость, портившую трубы; жар в суставах-стыках и толстый слой пыли на клавишах; и немало мускулистых африканцев развивали свои физические данные, раскачивая ее мехи. Но она сумела сохранить традиции рода и ток воздуха. Еженедельные «встряски» поддерживали в ней жизнь. И эти упражнения проводились каждое воскресенье с таким постоянством и энтузиазмом, что ни пыль, ни запущенность вследствие пренебрежения не смогли затмить ее высоких достоинств.
Доктор Маквабе тут же признал в «Саре» Спящую Красавицу. Он буквально порхнул на сиденье кафедры и нажал на рукоятки регистров. Четыре ходили плавно, спокойно, но он тщетно пытался совладать с остальными, скованными пятидесятилетней ржавчиной. На борьбу с глубоко въевшейся пылью были брошены носовой платок и пилочка для ногтей. Там, где не помогали задабривания и уговоры, он применял силу.
Ему не пришлось разочароваться. Орган работал превосходно.
За отчетливой мелодией хорала Баха последовало полнокровное исполнение марша жрецов. Дрожащие своды церкви наполнились величественными звуками. Маквабе с сияющими глазами обернулся к Тимоти:
— Мой мальчик, если ты сможешь сыграть это там, — он показал вниз, — на флейте, а я буду исполнять это здесь на органе, что за концерт мы с тобой дадим!
Почти два часа Маквабе и Тимоти репетировали программу. Под раскаленной рифленой крышей стоял душный и тяжелый зной, и они работали без пиджаков, развязав галстуки. Маквабе очень скоро оценил безусловный талант юноши и теперь молча им восторгался.
Доктор Маквабе объяснил свою идею концерта. Им предстояло выступать перед неоднородной аудиторией. С одной стороны, доктор Вреде и миссис Ван Камп с супругом, для которых великие композиторы исполнены огромного значения, с другой — всякие Бильоны и Смитсы и основная масса слушателей-африканцев.
— Это будет забавный концерт, мой мальчик, но с солистами, которых я прихватил из Йоханнесбурга, мы представим его в лучшем виде… А в конце — ты слушаешь, малыш? — когда мы дойдем до «При-и-идите», — он сжал себе руки и потряс ими в воздухе, — ты, и я, и «Сара» — мы им покажем! — простонал он в восторге. — Вечером, Тимоти, эта старая церковь действительно кое-что услышит!
XII
Город изнемогал от зноя. Было без четверти четыре пополудни. В кафе затишье. Вот-вот должен пожаловать Динамит. Мадзополус налил себе апельсинового сока, добавил в бокал содовой из сатуратора, поймал в приемнике Лоренсу-Маркиш и вернулся к прерванным мыслям. Мейбл, обрюзгшая, лоснящаяся жиром и нескладная Мейбл спит в задней комнате, а Анна-Мария — девица и правда в самом соку. Что-то она сейчас поделывает? Наверно, купается, плещется себе беззаботно, забыв про подносы с кофе — он ее отпустил до захода солнца, — в этой полуголой компании в бассейне, ей и горя мало. Его мысли снова вернулись к грозившей ему опасности…
Действительность не заставила себя ждать, и он еще не допил бокал с соком, как стеклянная дверь толчком отворилась и к нему, легко, но твердо ступая, двинулась огромная черная фигура Динамита.
Мадзополус маленькими глотками пил свой сок. Ни один мускул не дрогнул на его бесстрастном, ничего не выражающем лице. Апельсиновый сок приятно холодил нёбо, язык и губы. Так же холодны были его глаза, неподвижно смотревшие из-за бокала прямо перед собой.
— Баас, — приветствовал его негр шести футов и четырех дюймов росту. Он весил около двухсот тридцати фунтов.
Мадзополус неторопливо допивал сок.
— Что-нибудь надо? — спросил он, поставив на стойку пустой бокал. Таким тоном он обычно обращался к большинству покупателей-африканцев — скорее требование, чем услужливое внимание к покупателю, требование, хотя с долей интереса, ровно настолько, чтобы поощрить его на ответ. Мадзополус пользовался этим приемом потому, что именно этого от него ждали, а не из каких-то собственных врожденных предрассудков. Все человечество несло ему доход. Только цвет денег имел для него значение.