Миссис Ван Камп вообще-то пикантная дамочка, и, не будь она половиной проповедника, он бы и сам подкатился к ней. Гладкие черные волосы, свежие губы, большие глаза. Тоже из этих либералов. Она обвела своего белокурого муженька вокруг пальца и теперь из него веревки вьет. И в результате тот тоже не всегда так строг, как надлежит проповеднику. Нет в нем жара прежнего пастора! При старикане Бола никогда не мучили сомнения, а какую премудрость он для него выкопал в притчах Соломоновых!
Да, брат! Опасности кругом. Даже сами опасные элементы не знают, насколько они опасны.
А бедная полиция должна за всех стараться.
«Меня не напугаешь, как Экстейна, А только послать бы всех этих писак из либеральных английских газет, что жалуются на жестокости полиции, часиков этак в десять вечера в локацию, да и заставить их там разгонять бунтующую толпу, вооруженную ножами и кое-чем потяжелее. Пусть бы прогулялись под градом камней, когда от проклятий над твоей головой раскалывается небо, — так небось у них сразу бы поубавилось пылу, у этих писак.
И Бильона тоже следовало бы проучить. Он все несет чепуху насчет силы слова. Убеждение! Будь для них отцом, они еще дети! Заливай, как же… Единственное, что эти кафры понимают, — это силу! То, что было верно сто лет назад, верно и сейчас, в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году. Уважение происходит от страха перед силой. Старый-то священник хорошо знал все это. Что помогло выжить Моисею и избранному народу? Не слова и не самоопределение дало им землю обетованную в дни минувшие — и вновь вернуло в настоящем, а сила».
Бол напевал себе под нос. А ему даже нравится, всегда нравилось позлить старшего констебля. Он испытывал злорадное наслаждение от стычек с этим старым хрычом.
…Бильон уже ждал его. Он видел, как Бол подошел к полицейскому участку, и поморщился. Один Бильон мог уловить в учтивой внешне речи Бола скрытую насмешку в свой адрес, даже откровенное глумление. И главное, никогда не удавалось вменить этому молокососу в вину нарушение дисциплины. Внешне он корректен, исполнителен. Он тщательно выбирает выражения. Внешне все вполне прилично, как и положено по субординации. Слова — это только слова. Но в устах Бола они уклончивы там, где должны бы звучать прямо и ровно. Слова — это только слова, но он скажет их с такой интонацией, что обычные слова превращаются в издевательство, и вежливая, казалось бы, фраза звучит прямо оскорблением.
Твердого намерения Бильона побороть Бола, поставить его на место поубавилось за три года постоянных трений. Пару лет назад ему бы еще доставило удовольствие накричать на Бола, приказать ему и сбить спеси, навалив на него лишнюю работу. Но теперь, когда Бол полностью созрел и завоевал себе прочную репутацию храбростью, силой, прилежностью и преданностью долгу, равно как и непомерным честолюбием, — теперь старший констебль сбавил ходу.
Утомление, пришедшее с возрастом, теперь все чаще принуждало его избегать лишних споров. И каждое его отклонение от прямого пути было победой Бола. Бильон почти сдал позиции. Скоро он должен будет уйти. А пока вынужден каждый день мириться с самим собой и с Болом, не обращая внимания на обиды от людской неотзывчивости и не оставляя попыток противостоять, где может, заразе, передающейся от Бола не только Экстейну, Момбергу и остальным белым констеблям, пришедшим служить в их участок, но и полицейским-африканцам.
Это последнее всегда заставляло старшего констебля глубоко задумываться. Ведь, казалось бы, полицейские из туземцев должны быть на его, Бильона, стороне, если есть что выбирать. Ведь, казалось бы, они должны быть с ним хотя бы потому, что он признает их за людей, обычных людей, с теми же заботами, что и у него самого, за людей, которых он понимает и которыми призван руководить; за людей, которым искренне внушает, что полицейский — друг народа, а не символ его притеснения. И все-таки большинство из них Бол перетянул к себе. Бол, а не Бильон. Они запуганы этим Маисом Болом. А старшего констебля они не страшатся. Они копируют Бола. Почему? Он ловко развенчал старшего констебля в их глазах. Они и сами не понимают, как именно, но чувствуют это, и им это нравится. Не потому ли, что Бильон — официальная власть, а людям приятно видеть, как ее — то есть старшего констебля Бильона — разорвали, как ненужную бумажку, смяли и бросили?.. Или потому, что у них просто не хватает ума понять, где реальная власть?
А, хватит об этом. Вот он опять пожаловал…
— Добрый день, Бол.
— Сэр! — И снова эта едва заметная интонация скрытого сарказма.