— Отпустить? — Бол сначала подумал, что он ослышался.
Затем резко повернулся и пошел к выходу. Констебль Марамула шел последним, подталкивая перед собой задержанного.
Этого Бол не мог понять. В законе говорилось совершенно определенно, что кафр должен не только иметь паспорт, но и носить его постоянно при себе. Какой прок устраивать экзамены по закону о паспортном режиме, если закон можно обходить таким вот манером? У малого не было при себе паспорта. Его следует посадить под замок и наказать. И точка.
Когда они вернулись пятнадцать минут спустя, «форд V8» ревел, точь-в-точь как Бол, когда он спрашивал: «Отпустить?»
— Ja, Бол? — поинтересовался Бильон, будто ничего не произошло.
— На кровати.
Бильон глубокомысленно кивнул, Не без иронии.
— Выходит, он говорил правду.
— Но он был обязан иметь его при себе! — Бол повысил голос.
— Формально — да, констебль. Формально — да. — На этом, собственно, можно было бы и кончить. Но Бильону даже понравилась эта мысль. — Формально, Бол, вы совершенно правы. Но ведь у него действительно был паспорт, не так ли? Он получил хороший урок. Он будет осторожней. Слушайте, в конце концов он всего-навсего человек.
Бол засопел.
Водворилось молчание. Бильон отсутствующим взглядом смотрел в невидимую пропасть, отделявшую эту дубину от него самого. И никаких мостков через пропасть. Мухи жужжали в накалившейся за день комнате и спиралями ползали по витому черному шнуру плафона, свисавшего с высокого потолка. Старший констебль рассеянно думал, что с такими, как Бол, надо разговаривать на другом языке, что иное общение между ним и Болом, пожалуй, и невозможно и бесполезно. И все-таки он решил попробовать.
— Видишь ли, Маис… — Бильон никогда не называл его по прозвищу, а сейчас сделал это в надежде нащупать хоть какой-нибудь плацдарм на чужой стороне. — Видишь ли, Маис, правосудие превыше законов…
— Как это может быть? Это одно и то же, какая разница? — Бол искренне удивился.
…Младший констебль Чарли Экстейн наблюдал за ними, сидя за столом в соседней комнате. Он ждал Бола.
— Старый… — Бол грязно выругался, — совсем спятил. Он не понимает, что делает, — сказал он, выходя от шефа. — А этот кафр воображает, что ему все так сойдет, потому что за него заступился старик. В следующий раз он совсем обнаглеет и станет думать, что ему вообще все дозволено. А все потому, что Бильон с ними слишком мягок.
— Ja, — согласился Экстейн, — старик слишком мягок.
— Иисусе, теперь ты понимаешь, откуда все эти проклятые заботы, куда ни глянь. Слишком много таких, как Бильон. Стариков, хочу я сказать, они слишком мягки. Они ни черта не научились, ничему на свете, и нам приходится за них расхлебывать.
Бол забрался в машину, захлопнул дверцу и сказал Экстейну уже в окно:
— Ты знаешь, что он сказал? Правосудие превыше закона… превыше закона!
— Но разве это не одно и то же? — Экстейн озадаченно уставился на Бола.
— В том-то и дело, парень. Закон есть закон. Закон говорит: так-то и так-то; законники толкуют о том, как понимать эти слова, согласен, но, уж когда они кончат разговоры, пусть остановятся на том, что записано в книгах.
— Правильно.
— Если правительство говорит: «таков закон», и они его записали, то так это и есть. И никто не может спорить. Если кафр не взял паспорт, он не взял паспорт. Закон говорит, что он обязан иметь его при себе… Правосудие превыше закона! — Бол фыркнул от возмущения. — Старик просто спятил. Он совсем уже из ума выжил.
Бол уехал, и Экстейн остался в участке за старшего. Старший констебль сдал ему дежурство, переоделся и отправился в гостиницу. Каждую субботу после пяти они встречались там с Мадзополусом, чтобы сыграть на бильярде и выпить.
Грек, пристрастившийся еще в Египте к французскому бильярду, очень скоро преуспел и в игре цветными шарами на большом столе. За два года Бильону так ни разу и не удалось обыграть его, хотя старший констебль числился в сильных игроках.
Этот час, что Бильон проводил в обществе грека, был для старшего констебля единственным удовольствием, которое он позволял себе за целую неделю. Давнишняя слава чемпиона в регби и непобедимого теннисиста ушла в прошлое, и бильярд был его последним спортивным увлечением, от которого его еще не отрешила Генриетта.
Мадзополус запаздывал, но Бильон, предвкушая удовольствие от игры, не сердился. Он составил шары, ловко разбил аккуратный треугольник и теперь не спеша примерялся красным шаром к выигрышным ударам, которыми законно мог бы похвастать. Красные и черные шары мягко скользили в лузу, и он поднимал счет, удовлетворяя свое безобидное тщеславие.