— А почему бы и нет? Он ничем не связан, не так ли?
— Ja, он ничем не связан. И все-таки я не думаю, что ему следует ходить за ней по пятам.
— Почему?
— Эта девушка — цветная.
— А, никто этого не знает. И вы тоже, — отмахнулся Бильон.
— Вы так думаете? Как бы вам не пришлось попотеть, если она все-таки окажется из этих цветных из Кейпа. Немножко воображения, констебль, и вы представите себе заголовки: «Нарушение нравственности: цветная и полисмен»!
— Хм, — Бильону стало не по себе.
— Не думаете ли вы, что вам лучше бы предостеречь его, по-отечески, скажем. Вы можете отнестись к нему по-отечески? Сказать ему, что он не имеет права полагаться на старые представления, что, дескать, хоть внутри мы все одного цвета, но…
Бильон рассердился. Такие разговоры всегда производили на него отвратительное впечатление.
— Слушай, Ари, когда мы пойдем сегодня на концерт, окунись в атмосферу церкви… Ты имеешь что-нибудь лично против Бола, поэтому ты приплел сюда разговор о цветных?
Грек не ответил. У него только дернулись веки, и Бильон увидел за ними блеснувшие, как острие ножа, зеленые глаза. Бильон почувствовал в них холодную силу левантийца. Чтобы скрыть невольное смущение под этим взглядом, он поднес ко рту стакан и залпом выпил бренди. Тогда ему стало легче. Нельзя давать волю фантазии. Не может же этот грек в самом деле видеть его насквозь, не дьявол же этот Мадзополус в конце концов.
XIV
Бракплатц мог похвастать процветающим шибином; эти незаконные питейные заведения возникали, как грибы после дождя, и в локациях других городов. Запретить алкоголь или любовь — все равно, что иметь дело с динамитом; дельцы получают высокий доход, и взнуздать их законом нелегко. В этом южноафриканская полиция должна была убедиться.
Матушка Марта жила припеваючи с тех пор, как занялась этим делом в 1942 году. И в ту субботу, когда играл Тимоти, это была полная, гладкая, бойкая женщина шестидесяти лет со светло-коричневой кожей без единой морщинки, сверкающей, как натертый паркет.
Она с успехом следовала к раз и навсегда намеченной цели, в изобретательности могла поспорить с местной полицией, впрочем, дважды сиживала в тюрьме — одним словом, была именно тем человеком, у которого мог найти убежище Молиф-Динамит до той поры, покуда ему удастся ночью улизнуть из города.
Но вдобавок ко всему матушка Марта обладала еще одним талантом, который сделал ее высокоуважаемой особой среди двух дюжин местных жителей белых и посещавшей ее интеллигенции из числа африканского общества в Бракплатце.
Она умела распознать дух времени, и, пока захудалые кабаки открывали объятия мирским порокам, лучшие из них могли доставить удовольствие новой элите — политикам, журналистам, поэтам, писателям, актерам, мыслителям, адвокатам, деловым людям, клеркам и людям прочих «культурных» профессий. И в самом деле, их изощренный вкус куда в большей мере, чем вкус трудового люда, находил слабым и просто отвратительным кафрское пиво, что варилось с попечения и согласия муниципальных властей. Так почему бы им не собираться безопасно в обществе друг друга и не поглощать запрещенные марочные спиртные напитки?
Шибин матушки Марты состоял из двух частей. Его «чистую» половину она окрестила «Голубая высь». В просторечии сна звалась «дорогая-голубая». Другая — «дешевая-голубая». Не обладая двойным зрением, полиция знала Марту только как королеву дешевого самогона, правящую в низкопробном заведении, во дворе дома номер 28 по Третьей улице. Им было совершенно неизвестно о существовании аристократической половины — алкогольного бара, где подавались виски, джин, коньяк, вина и европейское пиво — под крышей дома номер 33, где жила ее двоюродная сестра.
Матушка Марта не имела ничего против, чтобы вне этих «великосветских» сборищ к ней относились как к обычной кафрской девушке. По одежде она ничем не отличалась от прачек и уборщиц. Носила платок и платья с длинными юбками, закрытым лифом и высоким воротником. Ее непристойная речь совсем не изменилась и отлично подходила к ней, в прошлом девице легкого поведения, а ныне зазывале в ее незаконном заведении.
Карьера ее началась случайно, во время войны, о которой она мало что знала, кроме того, что с ее начала по шоссе все больше и больше шло оливково-зеленых колонн военных машин и транспортеров.
Зимним утром в 1942 году она как-то развлекала двух мужчин, которых пожирало вожделение вдали от своих родных краалей. Она позволяла им любить себя на лоне природы в том старом мире Южной Африки, где ненависть и строгость законов слегка смягчились: так много полицейских забрали в армию, что жизнь стала неправдоподобно свободной.