Она отвела Динамиту лучший столик.
— Я уйду в полночь, — промычал он.
— Отлично. Сегодня должна быть спокойная ночь. А беды я не хочу. Никакой беды. — Говоря это, она разглядывала Клейнбоя. Он принадлежал явно к слабому типу. — Ты последишь за ним, да? — спросила она Динамита.
— Оставь его. Он делает, что я говорю.
Внезапно ей стало не по себе. У этого Клейнбоя был рот как раз того склада, что раскрывается и несет, как горячий прибрежный ветер, прошибающий до пота.
Их преступления не имели значения при условии, что у нее они будут вести себя прилично. Ее не интересовало, убил ли кто-нибудь из них человека, или же украл, оскорбил, изнасиловал, бежал из тюрьмы, либо нарушил один из бесчисленных мелких законов. Каждый африканец самой судьбой был предопределен стать преступником — не из сознания первородного греха, а просто потому, что с той минуты, как заживал его пупок, он сталкивался со всей массой неограниченных законов, каждый из которых был нацелен на него своим острием, точно иглы на спине дикобраза, и их так много, что человек не мог их ни сосчитать на пальцах своих рук и ног, ни тем более разобраться в них. Так мог ли кто-нибудь вырасти мужчиной, не нарушив хотя бы одного из них? И если все были правонарушителями перед лицом закона, если правонарушения словно бы предусмотрены многочисленными ловушками в мелких законах, зачем тогда африканцам стараться шлифовать свою честь или создавать собственное общество среднего класса, основанное на честных принципах? Стоит ли беспокоиться, если стыд преступления — общий стыд? Кто проведет черту между Удачей и Судьбой? Но если нет стыда, то откуда взяться раскаянию?
Динамит и Клейнбой пили в задней комнате. Огни в городке постепенно гасли. Бракплатц был готов погрузиться в темноту субботней ночи.
XV
Тетушка Рози встала еще до зари, и ей предстоял длиннющий день. Дел, пожалуй, слишком много, чтобы управиться со всеми. Уже к полудню она почти выбилась из сил после непрерывной нервной суетни в доме доктора Вреде — у нее и так-то их было немного. Сегодня ее эмоции возникли сразу же на головокружительной ноте, подскочили высоко вверх, когда приехал Тимоти, а впереди их ждала еще та наивысшая вершина из всех существующих, на которую предстояло подняться.
Она предвкушала наслаждение и не желала избегать никаких волнений, даже если бы они грозили убить ее.
Она трудилась тяжело и беспорядочно. Вскоре после половины пятого она закончила приготовление тыквы, маиса, зеленых бобов и мяса для ужина. Бутылка «Недерберг Стейн» стояла в холодильнике.
Покончив с обязанностями, она могла, наконец, заняться собственными делами. В кожаную сумку для покупок уложила голубую вазу — доктор Вреде разрешил ей взять ее (эту вазу с трещинами выбросили девять лет назад, и с тех пор она служила главным украшением ее комнаты), а также глиняное блюдо из буфета. Она положила в сумку пустые банки из-под джема, засверкавшие металлическим блеском, после того как с них содрали яркие этикетки.
Затем она пошла в сад. Доктор сказал, что он предоставляет ей свободу выбора. Какие бы цветы она ни сорвала, это не могло, с любой точки зрения, нанести саду ущерба. И хотя этому саду недоставало настоящего ухода, земля возблагодарила доктора за его привычку стоять задумчиво посреди него со шлангом в руке.
Среди цветов Рози еще меньше чувствовала себя в своей тарелке, чем доктор. Земля, по ее представлениям, предназначалась для выращивания еды, и сна не пришла бы сюда, если бы не ее сегодняшние интуитивно-религиозные, ищущие выхода замыслы.
Выбор основывался исключительно на четкости красок. Она срывала цветы без всякого благоразумия. Вскоре они были увязаны в крепкий пучок, этакий калейдоскоп красок, увенчавший сумку для покупок.
На этом Рози не остановилась. Она наполнила цветами еще и картонную коробку, установила ее на голову и осторожно двинулась к дому, поддерживая равновесие неуловимыми движениями узких плеч и тонкой прямой спины.