Генриетта уселась, натянутая и чопорная. Теперь, когда она уже была здесь, она более чем когда-либо уверилась в нелепости этой затеи. Неуместный выкрик Рози в связи с какими-то ассоциациями с ее шляпой все-таки окончательно испортил ей настроение. Ее усики ощетинились в чувствительную антенну, схватывающую любые признаки скрытого антагонизма и недовольства.
Священник и его жена дошли уже до предела приличия! Генриетта фыркнула. Мэйми дотронулась до руки Убаба! Будь у Генриетты та проницательность, которой она любила прихвастнуть, она бы заметила, как сразу же дернулась вперед рука черного, словно готовясь и ожидая какого-нибудь действия со стороны любого из белых… И как чувствительно сжимаются, точно анемоны, отступая в глухую защиту, его пальцы, обожженные оскорблением, когда им отказывают в рукопожатии.
Доктор Вреде был катализатором. Он пожал руку. Убаба вновь обрел достоинство.
— Пожалуйста, доктор, пожалуйста, доктор, пожалуйста, доктор… — Убаба так вертелся вокруг него, что понять, куда он хочет усадить доктора, было невозможно. Вреде пришлось охладить его.
— Послушай, человек, что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Доктор, доктор, доктор. Садитесь сюда, садитесь, садитесь, пожалуйста. Отлично, отлично, отлично, — преподобный Джеймс Убаба гордо обвел взглядом конгрегацию, показывая всем свою радость и разделяемое сегодня всеми чувство общности перед алтарем.
Он поднял руку. Затем поднял обе руки. Постепенно от скамьи к скамье поползло «шш», и тишина воцарилась под его воздетыми вверх руками.
В этот момент преподобный Ван Камп решил, что настало время вмешаться. Он поймал локоть Убаба и что-то шепнул ему на ухо. Улыбка застыла на лице мфундиси Убаба. Он так мечтал открыть собрание своей проповедью, но могли ли его праведность и ораторское искусство тягаться с выпавшей всем честью послушать преподобного Ван Кампа? Он проглотил собственное разочарование. Какая честь, честь, честь! Он должен забыть о своем желании и быть скромным перед оком всевышнего. Вероятно, позже он тоже сможет благословить собрание. Но он сделает еще лучше! Почему бы не сказать несколько слов прямо сейчас, экспромтом?
Он насладился драматической тишиной и заговорил:
— Мои друзья, братья и дети мои. Нам выпало великое счастье собраться в этом храме Христовом, чтобы приветствовать нашего молодого друга Тимоти и послушать его музыку.
Все головы повернулись к ризнице, откуда появился Тимоти в сопровождении доктора Маквабе. Шепот и движение на скамьях нарушили гипнотическую тишину.
— Но позвольте мне прежде всего, — быстро произнес преподобный Убаба, — просить нашего глубокоуважаемого священника, преподобного Ван Кампа, который удостоил нас — наше африканское общество — своим присутствием, обратиться ко всем нам с благословением всевышнего.
Убаба склонился перед неизбежным и уступил место Ван Кампу, и тот поднялся, высоченный, как статуя Всемогущества, над темными рядами скамеек. Благоговейный трепет перед священником пронесся по церкви, когда он торжественно взывал к божеству снизойти к ним, чтобы убедиться в их дружеском единении и оценить талант, который Тимоти, так сказать, возвращает Всемогущему. Немногие отметили многосложную звучность его слов. Голос проповедника звучал сочно, глубоко и раскатисто, и слушать его было легко, как слушать гром, грохочущий где-то над горизонтом.
Преподобный Ван Камп возвратился на свое место, чтобы принять как должное легкое прикосновение руки своей супруги в знак восхищения проповедью.
Доктор Вреде представил Маквабе, Тимоти и трех певчих из Йоханнесбурга. Маквабе держался, как опытный артист, он занял свое место на вращающемся стуле, раскланялся и пробежал пальцами по клавишам органа в обе стороны, пробуя звук и наполняя церковь громовыми басами и умирающим шепотом дисканта.
Певчие встали, раскланялись и снова сели настолько синхронно, что три их фигуры слились в одну. Тимоти застенчиво наклонил голову. Он стоял один, мечтая только об одном — оправдать надежды, оказаться достойным. Все остальное — он знал это — не имеет значения. Все кругом ждут. Тетушка Рози, казалось, вот-вот взорвется под своей модной шляпкой — хороший вкус должен отличать семью Тимоти, — и дядюшка Никодемус (стоя в дверях церкви, он распространял вокруг себя запах спиртного) сгорал в лучах славы.