Никакие политические проходимцы, игроки или мелкие преступники не возбуждали ничьи пьяные мозги. Сезон весеннего брожения в крови прошел, и, хотя стояла томительная жара, сегодня вечером дул приятный ветерок.
У Марты не было времени смотреть на звезды, когда она переходила улицу. Это ее дом, и все, что лежало по ту сторону видимого, ее не касалось. Голые зады худеньких негритят, увлеченных игрой, сверкали; они казались то оранжевыми, то ярко-красными, когда мерцающий свет жаровен выхватывал их из темноты, прежде чем черные ноги снова уносили их в тень, и это мелькающее движение сплеталось с ребячьими криками. Повсюду на песчаной дороге слышались голоса, идущие из глотки Африки. Дымный воздух иссушала вечная пыль, поднимавшаяся с высохших ручьев, превратившихся в сточные канавы. Земля изнемогала от зноя.
Сегодня суббота. Завтра воскресенье, никто не будет работать. Пиво, которое поглощали люди, будило в них иллюзии и зажигало, наконец, мозги, как облака, освещенные отраженным красным заревом домны. Позже головы нальются свинцом, как мертвые металлические тучи, извергнутые домной. Но сейчас они еще владели всей властью над землей.
Когда она вошла, в двух смежных комнатах дома 33 сидели девять посетителей. Семерых она отлично знала. Глаза ее искали не Динамита, а его приятеля, которого звали Клейнбоем, эту гиену, шагающую по следам льва.
Он стоял и что-то невнятно говорил молчаливому страшилищу, которое сидело совершенно спокойно, не обращая на его слова никакого внимания.
Из остальных семерых один был учитель и трое приказчики на мельнице. Все четверо сидели за одним столом. За другим устроились трое молодых людей. Среди них — Йосия, журналист, извергавший слова, которых она не понимала, но пользовавшийся уважением даже самых старых людей. Он весь состоял из слов — не родного, а английского языка, — слов, которые исходили из него, связанные друг с другом, как сосиски, и ей было известно, что, когда он не говорил, он писал эти самые слова. Разве не видела она, как Йосия показывает своим друзьям в шибине целые кипы газет? В своем бумажнике он всегда гордо хранит две вырезки из большой газеты — йоханнесбургской «Стар». Если его слова принимали там, значит он действительно человек значительный. Он принадлежал к тому типу людей, которых Марта всегда рада видеть на дорогой половине. Это относится и к его другу Льюису, секретарю адвоката и переводчику. Третий за их столом появился лишь недавно, и Марта почувствовала, что они взирают на него с некоторой тревогой. Он был весь какой-то неуловимый. Говорил по-разному. То в его голосе звучали лень и досада. Так он разговаривал с ней, будто Марта неграмотная крестьянка, а не гордая хозяйка первоклассного заведения. То он начинал говорить по-английски одним уголком рта, как актеры в кино. Он сдвигал шляпу на затылок, на носу сидели темные защитные очки, и, разговаривая, держал руки в карманах. И в самом деле, никто не мог определить, что он из себя представляет, так как иногда он вдруг начинал говорить в совершенно новой манере — если разговор становился серьезным, а он всегда был им по субботам в доме 33. Он не говорил, как некоторые, без умолку. Только иногда. Но это получалось значительно. Он снимал шляпу и очки, рот становился неподвижным, и в открытых глазах светился острый ум. Он ждал, ничего не упуская из виду, и, когда, наконец, вступал в разговор, его горячий язык сразу прерывал всякую пьяную болтовню.
Марта прошествовала мимо двух этих групп к столику, где сидели Динамит и Клейнбой. За этой парочкой нужен глаз да глаз. Как будет хорошо, когда они уйдут! В полночь у нее останутся только те, кого она отлично знает. Но даже в своем собственном доме, с друзьями за спиной, она была очень осторожна с Динамитом. Он много пил, но это никак не отражалось на нем, а пил он совсем не воду. В семь часов он поел и с тех пор пил беспрерывно. Все это время он сидел молча, и Марта явственно угадывала в нем крутую жестокость палача. Если он станет вашим врагом, вас будет вечно преследовать кошмар пронзительных криков умирающих. Но, во всяком случае, он был надежный. Чего нельзя было сказать о гиене, стоящей возле него.
Марта налила два стакана кейптаунского коньяку. Динамит презрительно швырнул ей десятишиллинговую бумажку, будто сорвал и бросил листок с дерева. «Как бы я хотела, чтобы они убрались отсюда», — подумала она. Но гостеприимство стало законом Марты, и она должна принимать их так, как если бы они были одного с нею круга.