Загадочный Динамит прочитал ее мысли.
— Все в порядке, старая женщина, — процедил он. — Все в порядке. Я слежу, чтобы он ничего не натворил.
Слова его услышали остальные посетители: каждый, казалось, мысленно взвешивал возможные последствия. Все они держались достойно, и сердечная атмосфера, всегда царившая в шибине матушки Марты, никак не вязалась с перспективой скандала, который мог затеять Клейнбой.
Динамит силой снова усадил Клейнбоя.
— Пей!
— Не хочу! Оставь меня в покое! Я ухожу.
— Куда?
— Мне нужна женщина. Ты знаешь. Ты знаешь, что мне нужна женщина. Потом выпью еще. — Он снова вскочил на ноги — полупьяный, он все равно не обладал мужеством ослушаться Динамита.
Клейнбой говорил на африкаанс. Его мать была «цветная».
— Слушай, человек. Слушай. Ей-богу, мне нужна женщина. Я уйду ненадолго.
Динамит крепко держал его за руку. Его воля становилась волей Клейнбоя, и, хотя тот проявлял неповиновение, он скрутит его. Когда мышцы Клейнбоя расслабли, Динамит разжал руку и повернулся к Марте.
— Ты слышала, что ему нужно?
— Через шесть домов по улице.
Динамит кивнул.
— Иди! Но держи язык за зубами и возвращайся через полчаса, иначе…
С каждым шагом по направлению к двери Клейнбой обретал все большую и большую уверенность. Удаляясь от Динамита, он становился мужчиной. Он представлялся сейчас самому себе смелым и значительным, и все внутри его требовало женщину. Ничего, кроме этого, для него сейчас не существовало. В этом он чувствовал себя смелым и гордым. Выпитое за вечер сместило в его сознании размеры мира и представление о времени.
Семь завсегдатаев матушки Марты следили, как он шел к выходу. Когда он приблизился к двери, кто-то засмеялся. Клейнбой медленно и угрожающе повернулся. Кто из них отважился? Из этих щегольски одетых слюнтяев, рассевшихся, точно англичане, только черного цвета!
— Кто смеялся, ублюдки?
Любопытство сразу сменилось страхом.
Он грязно выругался, повернулся и исчез за дверью.
XX
В трехстах ярдах от церкви, у дома 28 по Третьей улице, где помещалась «дешевая-голубая» половина бара, сидело человек двадцать мужчин и семь женщин. Они говорили, кричали, пели, спорили. Спиртное с каждой минутой все сильнее забирало верх над ними, и никто, по крайней мере сейчас, не знал над собой другого владыки.
Пятеро парней, размахивая стеками, лихо отплясывали прямо на дороге у дома. На них были одни лишь расстегнутые до пупа рубашки и брюки, висевшие совсем низко — на бедрах. Они наклонялись вперед, и их упругие ляжки и вздувшиеся икры превращались в заведенные пружины. Ноги отбивали правильный ритм. Зрители кричали — их крики накатывались волнами, достигавшими вершины, когда ноги танцующих ударяли о землю, — и барабанили по перевернутой жестянке из-под керосина. Монотонно и периодически повторяясь, подтягивала концертина, сначала она звучала сама по себе, а затем, захваченная общим ритмом, слилась с криками, топотом и барабанным боем. Каждое повторение мелодии усиливало возбуждение. И точно под воздействием гипноза, все живое, все дышащее подчинялось этому извилистому, волнующемуся, страстному циклу.
Беззаботный, а быть может, пьяный танец становился все напряженнее и напряженнее. Каждый гулкий удар взвинчивал танцующих. Биение сердец, прерывистое дыхание, трепет тел, зигзаги ног превращали их из веселых в пылких, из трепетных в неистовых. Раскачивающиеся тела и движущиеся ноги точно охватило пламя. Гулкие удары барабана вместе с танцующими шаг за шагом приближались к взрыву. Горячая кровь бурлила и выходила из подчинения. И когда стало казаться, что только что-то неожиданное, подобное удару грома, в состоянии повернуть вспять надвигающийся шторм, от группы людей, поглощавших пиво, отделилась женщина. Она пронзительно расхохоталась, и этот неожиданный и резкий звук нарушил весь строй танца.
Ритм был сломан. Танец сорвался. Все бросились к своим пивным кружкам, а женщина неистово затопала и задвигалась, размахивая руками и напевая. Кое-кто подхватил, но слабо и без прежнего импульса, и вскоре оставили ее одну — как солистку на пустой сцене. Она казалась прекрасной, никто не обращал внимания на пятна ее платья, на пыль, покрывавшую ноги; она была воплощением всех девушек ее племени в горах и долинах; и даже для тех, кто родился в городе и не знал, что ценит их племя, она казалась привлекательной и по их городской мерке.
Городская одежда не скрывала ее изначальной африканской природы. Свет мерцал над ее изогнувшейся фигурой, ломая или затеняя линии ее движений, пока она не превратилась в сверкающего леопарда, скрытого и в то же время открытого всем взорам.