Клейнбой взял курс на глухие улицы городка. Башня церкви св. Петра служила ему бессознательно избранным ориентиром. Скорее руки, чем мозг, диктовали решение двигаться к «неофициальному» въезду в городок через хаос туземных лачуг.
В нем не осталось ни мысли о собственном величии, ни возбуждения. Победа больше не имела значения, так как он перестал чувствовать что-либо. Левая рука твердо сжимала рукоятку скоростей, пока сильнейшая вибрация взбешенного двигателя не подсказала его пальцам команду — переключить передачу. Он перевел рычаг в нейтральное положение, а когда вторая передача решительно отказалась включаться, руки и мозг Клейнбоя потеряли последний контакт. Нога по-прежнему давила на газ, педаль уже упиралась в пол, но передача была выключена, и, как ни завывал двигатель, машина остановилась. Обескураженный, Клейнбой снял, наконец, ногу с педали и тут же сполз на сиденье.
Двигатель «понтиака» работал теперь неторопливо, ожидая, когда пьяный Клейнбой придет в чувство.
Минут через пятнадцать первая мысль, как мыльный пузырь, стала обретать форму и давить на мозг. Мелькнуло видение; женщина в черном и желтом в шибине. Женщина! Он приподнялся, включил передачу, и машина снова тронулась с места. Женщина, женщина, в черном и желтом!
Пузырь лопнул, и видение исчезло. Он снова забыл, где он и зачем, забыл об опасности попасться с даггой, забыл, что он в Бракплатце из-за полиции Спрингса, забыл Динамита, забыл все его угрозы.
Опять пузырь стал надуваться, и он снова увидел женщину в черном и желтом.
Машина двигалась в направлении церкви. Мыльные пузыри больше не появлялись. После темноты вельда он хорошо различал теперь освещенные окна церкви. Машина шла ровнее: он старался совместить линию правого крыла с идущими в ряд пятью окнами церкви.
Нога по-прежнему со всей силой нажимала на газ. Когда он миновал локацию, подъем с вельда стал более отлогим. Машина зацепила одну из обитых железом лачуг, потом метнулась влево и сшибла жаровню.
Около самой церкви он въехал в город. Он успел разглядеть, что двойные двери церкви раскрылись как раз тогда, когда он проезжал мимо. Теплый луч света вырвался и упал на дорогу, как будто распахнулась печная дверка и выставила напоказ горячий мир, полный шума и движения. Но церковь уже осталась позади, и на дороге пока никого не было.
Женщина в черном и желтом!
Быстрее, быстрее! Машина мчалась по Второй улице. Он взял левее, и там, где кончился короткий квартал, повернул налево, на Третью улицу. Почему он гнал быстрее и быстрее? Гнал не он — его гнали, помимо воли. Быстрее, быстрее! Он не мог совпадать с этим. Быстрее! Быстрее!
Откуда взялся этот ужасный страх, что гнал его мимо прыгающих назад домов? Автомобиль сошел с ума от скорости, и Клейнбоя обуял ужас. Он почувствовал удар и металлический звон — это еще одна жаровня отлетела в сторону из-под колес. В воздухе перед глазами сверкали горящие угли. Кто-то пронзительно закричал. Он видел — там, где были фонари или горел огонь, — изумленные лица с широко раскрытыми ртами. Дома по обе стороны будто сметало назад. Он слышал, как скрежетали и скрипели на жесткой дороге шины «понтиака», а когда впереди показался тупик и он автоматически круто вывернул руль, они издали отчаянный вопль и его самого бросило в дрожь.
В ужасе Клейнбою показалось, что его околдовали, и он спешил в каком-то кошмаре разрушения — мчась от одних криков к другим, от стены к стене, из конца в конец, от огня к огню, и все быстрее и быстрее. Страх дико хозяйничал в его мозгу. Больше не было женщины в черном и желтом. Цели больше не существовало. Была бесконечная безумная охота. Ему представлялось, что все вокруг направлено против него: дома давили и окружали, дом за домом, и так до бесконечности; и кричащие люди, эти орущие и воющие чудовища, безумствующие в ночи; их крики и вопли были едки, как дым из жаровен и труб, клубящийся повсюду и жаждущий уду-шить его; агонизирующие, пугающие, оглушающие, угрожающие, обвиняющие, ненавидящие, устрашающие, убивающие, ужасающие голоса — как будто все кости из всех долин разом загремели, покинув могилы и материализовавшись в ветре, который хотел растерзать его; и сумасшествие ядовитого пойла, парализовавшее ногу, прижавшую педаль акселератора к полу. Этот паралич гнал его прямо навстречу судьбе.
Где сейчас Динамит в этой ночи? Где все эти африканцы, и их рты, и их глаза, и ужас, ставший смертельным экстазом всех женщин в черном и желтом, которые были краем пропасти?