К черту Чарли и к черту Анну-Марию! Шум пьяной оргии искушал его. Только преступные правонарушители могут творить такой шум, убеждал он себя, и возмущать покой респектабельных и законопослушных туземцев. Разве он здесь не для того, чтобы защищать тех, кто хорошо ведет себя? Злость к этим типам закипала в нем. И он был доволен, что ощутил злость. Разве это не давало ему прекрасный моральный предлог для вмешательства? В последнее время все кругом как-то размякли. Бол сожалел, что оказался в такой изоляции. Бильон говорит чепуху. Как может торжествовать справедливость без порядка и закона? А порядок — это он. И за его спиной масса законов.
Именно в эту минуту и услышал Бол совершенно новый шум. Он доносился оттуда, где не должно было быть никакого шума, — из-за церкви св. Петра. Бился в агонии автомобиль. Бол слышал, с какой болью ревел мотор; когда он сам сидел за рулем и подстегивал свой восьмицилиндровый «форд», он никогда не обращал на это внимания.
Он вглядывался в темноту, пытаясь точнее определить, откуда доносился шум. Там, где двигался автомобиль, дороги нет. Кто-то хочет проникнуть в город тайком, незамеченным? Иначе лучи фар прорезали бы возвышенности вельда. Он снова напряг слух. Но неожиданно все звуки исчезли, место, где находилась машина, так и осталось невыясненным.
— Эммануэль! — позвал он.
Туземец-констебль выпрыгнул из машины.
— Послушай-ка. Там — машина, где-то там, внизу. Прислушайся, и если услышишь — скажи мне.
Прошло немного времени, и тишину вельда опять нарушил шум двигателя. Оба полицейских услышали его одновременно. Это был большой двигатель, и в его шуме слышалась мощь. Но фары не выдавали местонахождения машины.
— Какой дьявол туда забрался? — раздраженно сказал Бол. Рев мотора сменился более ровным гулом.
— Наверняка пьяный кафр забыл включить фары, — решил Бол.
— Да, баас.
— Автомобиль въезжает в город через район лачуг. Там нет дороги, только песчаная тропка за церковью.
Гул автомобиля растворился в городских шумах.
Бол принял решение. Он приказал Эммануэлю сесть в машину и вызвал по радио Экстейна.
— Чарли, я еду в город.
— Что? Это не по приказу.
— Послушай, старина. Там происходит что-то забавное.
Восьмицилиндровый «форд» двинулся по направлению к церкви, которая стала видна после разворота в двухстах ярдах от главной улицы.
До церкви оставалось пятьсот ярдов, когда Бол посмотрел на часы: было девять сорок вечера. Двери церкви раскрыты настежь. Он приближался к церкви сбоку. Он не мог заглянуть внутрь, но видел, как конгрегация выплескивается из дверей, образуя нечто вроде пруда, едва освещенного единственным уличным фонарем.
Неожиданно в толпе началось движение, мало похожее на торжественный и праздничный выход. Вместо того чтобы праздно болтать и сплетничать, толпа стремительно разваливалась. Кто-то бежал к городским воротам, находившимся между машиной Бола и церковью. Другие были ему плохо видны, но сомнения не оставалось: они нерешительно сгрудились у церковной стены, будто чем-то напуганные.
Бол знал эти приметы. Мальчиком он любил сшибать верхушку муравейника и наслаждаться муравьиной паникой; как полицейский, он принимал участие в «алкогольных» облавах, и эта форма самоутверждения очень ему нравилась. Очевидно, кто-то взбудоражил массу и нарушил спокойствие.
Вино бросало вызов желчи, которой он исходил на кладбище, среди камедных деревьев.
Он снова связался с Экстейном по радио. Теперь он действовал как профессионал. Извинения больше не требовались. Он приказал Экстейну поддержать его у церкви св. Петра вместе с «пикапом» и двумя полицейскими-туземцами.
— И, Чарли, тебе следует поторопиться. Случилась беда. Самая настоящая беда!
Отдав приказание, Бол резко нажал на газ и помчался в город.
XXII
Пока Клейнбой в пьяном угаре продирался через ночь, а собравшиеся в церкви слушали вторую половину концерта, оценивая мастерство Тимоти, гангстер Молиф — Динамит сидел в аристократическом шибине матушки Марты, подобно грубой глыбе черного железа, и поглощал спиртное. Он с презрением слушал сплетни за соседними столиками, наблюдал карточную игру — с драматическим швырянием карт на стол и прихлопываниями по ляжкам — и внимал музыке из патефона. Эти люди ничего для него не значили. Он держался особняком. У него было колоссальное терпение, полный контроль над своим языком и голова, умевшая сохранять хладнокровие, даже будучи насыщенной сильнейшими спиртными парами. И все равно он хотел, чтобы полночь наступила скорее. Он хотел, чтобы вся затея осталась уже позади. День выдался не из приятных, и дагга, спрятанный автомобиль и грек были для него единственной реальностью.