Через две или три секунды, в течение которых инстинкт был впереди сознания, он уже знал, что сейчас, как никогда прежде, ему нужна вера в правильность своей жизненной позиции. Без этой веры его мужество было бы неоправданным. «Это мои люди, и я их слуга, а не хозяин, все они, и черные и белые; я должен верить сейчас, когда остался один, что эта вера, над которой все другие насмехаются, даже туземные полицейские, — одна эта вера придаст мне твердости.
Я поверну бурю вспять, потушу пламя. Никто не должен пострадать. Это мой мир, и я не стану на колени, подобно Ван Кампу, молиться над раненым, но буду стоять в своей форме — это символ, которого я не стыжусь, — стоять таким, какой есть, — толстяком — и покажу им, что мой авторитет не нуждается в оружии».
Он повел плечами, расправил мундир, распрямил спину.
Теперь фигуры были уже ясно видны. Впереди бежал черный гигант — около шести футов росту и фунтов в двести весом: из него бы вышел отличный правофланговый. За ним следовали люди помельче, и дальше — остальная толпа. «Остановить, взять этого большого, что впереди, — и тогда я остановлю их всех».
Он поднял руку, будто регулируя движение, подошел небрежно, как бы не придавая значения, но этот знак не возымел ровно никакого действия на того, к кому он был обращен.
— Остановитесь! — крикнул он на зулу.
— Остановитесь! — крикнул он на сото.
— Остановитесь! — крикнул он на африкаанс.
Команда на трех языках прозвучала твердо, спокойно, как будто он говорил с ними, как будто для страха не было оснований.
Толпа приостановилась, и Динамит почувствовал паузу в ее истерическом порыве. Полицейский его не тревожил, он думал лишь об одном: добраться до Клейнбоя, втиснутого в клеть исковерканного металла, стекла и мяса.
Однако полицейский подействовал на тех, кто бежал позади. Импульс исчез, и гигант, который мчался по улице за автомобилем, увлекая за собой их справедливое возмущение и пьяный гнев, тоже остановился. Остальные стояли плечом к плечу со своим вожаком. Они видели фигуры людей, выбегающих из церкви. Автомобиль лежал изуродованный в мясной лавке. И тут же находились белые — белые под уличным фонарем и один, лежащий на дороге.
— Белые! Белые подонки! — закричал маленький человек в сдвинутой на затылок круглой шляпе, закричал достаточно громко, чтобы его услышали многие.
— Белые подонки! — ответило ему эхо толпы.
В их проклятиях звучало меньше силы: впереди, как щит, уверенный в себе, как солдат, толстый, как важный начальник, с твердой рукой, обращенной к ним, стоял знакомый человек, Старый Белый Слон, протрубивший призыв остановиться. Этот голос лишил их уверенности, он проник в их пьяный гнев. Он холодно противостоял им. Пора поговорить. Он ничего большего и не желает, казалось им.
А-ааа-и-ии! Старый бесстрашный толстяк! А-ааа-и-иии! Он действительно силен, и нет в нем женской слабости. Пора поговорить! Хорошенькое время для разговоров! Но о чем разговаривать? Их возмущение направлено против разбитой машины.
Но сначала они должны выслушать. Их злость, их ненависть, возбужденная речами в шибине, спутали мозги, уже одурманенные алкоголем. Эта путаница затемнила их цель, и вот они остановились.
Динамит почувствовал это настроение. Зачем останавливаться? Полицейский безоружен. Он шагнул вперед, позвал толпу за собой, но никто не двинулся с места. Они не видели ясной цели, к которой надо стремиться.
Что касается Бильона, он почувствовал себя славно вознагражденным, когда черный предводитель тоже остановился. Настало время наступать, и наступать решительно. «Те, кто знает меня, знают и то, что я иду без злобы. Вырвать этого пришельца. Я вырву его и вышвырну из города. Я возьму его вот так, голыми руками, и беда останется позади. Он большой, но и я большой. И я — закон».
В абсолютной тишине Бильон показал на Динамита. Затаив дыхание люди вокруг церкви наблюдали за этой напряженной драмой. Полицейский медленно шел вперед.
Бильон не обращал внимания на рыдания Тимоти и утешающий голос священника. Он не обращал внимания на напряжение толпы, усиливающееся с каждым шагом, приближавшим его к Динамиту.
Как прекрасно снова чувствовать себя сильным, ощущать, как эта уверенность проникает в тебя, волнует до возбуждения, знать, что мускулы твоих ног так же легко справляются с твоим весом, как и в дни молодости!