— Ты спал по дороге, что ли? — саркастически спросил Бол Экстейна.
— Не говори так. Я привез еще двоих, на которых ты не рассчитывал.
— Отлично. «Стэн» с тобой?
— Да.
— Ну, теперь быстрее!
К радости Бола, его помощник Момберг, несмотря на болезнь, нашел в себе мужество прибыть на помощь. Трое белых и четверо туземных полицейских.
— Не стреляй из этой штуки, пока я не скажу, — предупредил он Экстейна. — Не порти мне удовольствие!
Они подошли к самому краю огня.
— Экстейн, — Бол поднял вверх руку. — Одну очередь. Поверх голов.
Затрещал автомат. Бунтовщики заколебались, им требовался вожак, который мог бы укрепить их дух. И в эту секунду замешательства перед смертельной угрозой Бол лихо отшвырнул огрызок маиса и бросился вперед по самой границе пламени. Остальные устремились за ним. И пока толпа не обрела еще равновесия, полицейские пробились через завесу огня. Слишком поздно люди пришли в себя. Полиция прорвалась.
Бол приказал своим растянуться цепочкой. Рядом с ним стоял Экстейн с автоматом в качестве последнего средства.
Семеро против толпы, без всяких надежд на подкрепление. «Что ж, это наша работа, — подумал Бол радостно. — Какая же разница? Мы справимся с ними без пуль». Он убрал пистолет. Экстейн опустил ствол автомата.
Подавленная твердостью полиции, толпа отступила на Третью улицу, оставив перед церковью тридцать ярдов ничейной земли. Полицейские заняли позицию в начале улицы. Она узка, и тем уже фронт бунтовщиков, им противостоящий. Тем лучше.
Истерично кричали женщины. Они спрашивали мужчин, неужели те такие трусы, что не могут при всей своей многочисленности совладать с семью полицейскими? Неужели они так слабы, что женщинам придется драться вместо них? Женщины визжали, а мужчины отвечали глухим рокотом. В полицейских полетели камни.
Бол изучал ревущую, топающую, угрожающую, искривленную линию бунтовщиков. Вся эта какофония сопровождалась нечеловеческими, раздирающими слух криками двух женщин, которые носились вдоль железной ограды и неистово размахивали палками.
У Бола был всегда наготове выход в подобной ситуации. Он давно знал, что лучше всего избрать одну мишень в качестве жертвы. И он выбрал ее. Это был африканец внушительных размеров, приземистый, широкоплечий, в синей разодранной до пупа рубахе. Человек прыгал, скакал перед толпой и подстрекал ее, он крутился на пятках и размахивал ногой, прежде чем ударить ею по земле. Он издевался над полицейскими. Он угрожал им, размахивая топором, на котором отражалось пламя. «На лесопилке стянул», — усмехнулся Бол.
Когда толпа задвигалась, перестраивая ряды, Бол повел полицейских в атаку. Он бросился прямо на обезьянью рожу намеченной заранее жертвы.
Камень попал ему в плечо. Другой бунтовщик очутился между ними. Он бросился на Бола, замахнувшись железным прутом. Бол отразил удар, как будто это был легкий прутик, и ударил нападавшего ногой в пах.
Громадный африканец занес топор и опустил его. Он со свистом рассек воздух около головы Бола. Полицейского спасло только одно: резкий прыжок в сторону, когда он защищался от удара первого нападающего. Споткнувшись, Бол согнулся, и топор опустился за его плечом, а рукоятка с силой ударила по его поднятой вверх руке. Но уже через секунду он был на ногах и ударил африканца дубинкой по лицу, но у самого потемнело в глазах: он повредил локоть, рука перестала слушаться. Бунтовщик выпустил топор, и Бол отшвырнул его в сторону. Когда черный снова кинулся, Бол наклонился и приемом джиу-джитсу бросил его на землю, Мычание, крики, проклятие, зловонное дыхание, пот и винные пары, кровь, ненависть, едкий запах страха — все это смешалось в животном празднике уродства и казалось предопределенным заранее.
Время тянулось часами, а все кончилось в пять жестоких минут.
Экстейн плакал от сумасшедшей боли — камень попал ему в голову. Он поднял автомат. Бол предупреждающе крикнул:
— Нет, нет, не надо!
Маис хладнокровно наносил удары налево и направо, не задумываясь над общим ходом драки, и вдруг неожиданно с удивлением обнаружил, что линия бунтовщиков дрогнула.
— О боже! — воскликнул он, всерьез ошарашенный увиденным. Громадная тучная фигура в полицейской форме, с окровавленным лицом крушила толпу с тыла. — Боже, это старый Бильон! Старый плут! — Старший констебль был само бешенство в своей изодранной, трепещущей, как парус в бурю, одежде.
Его всегда добродушное лицо было искажено злостью. Ничто не могло противостоять его напору. Его руки вздымались и опускались, как цепы, а тело поглощало бесчисленные удары — палок, кулаков, ног. Даже Бол не мог не восхищаться им.