— В общем, все, как тогда в Испании, — опять услышал Серёжа Генкин голос. — Ты читал книжку "Испанский дневник"?
— Не читал, — признался Серёжа.
— А у нас есть… — Ты бы пришёл ко мне, а? Мог бы взять ее. Если, конечно, хочешь. Ну, не обязательно за книжкой, а так… Ты ведь никогда у меня не был.
— Конечно, я приду, — обрадованно сказал Серёжа. — А ты? Ты тоже приходи. Ты ведь тоже у меня не был.
— Ладно! Я знаю, где ты живешь.
— Нет, у нас теперь новая квартира.
— Я знаю, — повторил Кузнечик.
— Откуда?
— Очень просто. Узнал, когда коробку тебе раздобыл. Хотел тебе домой ее принести. Пришёл, а у вас никого нет.
— Специально приходил?
— Ну да. С коробкой…
— А где ты ее раздобыл? Я думал, она твоя была.
— У соседа выпросил.
— Нарочно для меня? — все еще не решаясь поверить, спросил Серёжа.
— Ага… Послушай, а зачем тебе пенопласт? Не секрет?
— Не секрет, конечно. Я завтра тебе расскажу. Хорошо?
— Хорошо. Тогда до завтра?
— До завтра… Гена… А можно еще раз ту песню?
— Ладно.
Этой песней Генки Кузнечика хорошо было бы кончить рассказ о длинном Серёжином дне.
Но не все кончается, как хотелось бы.
Тетя Галя заглянула в Серёжину комнату и сказала:
— Тут один жилец приходил, на тебя жаловался. Что такое ты утром натворил?
Серёжа сидел на кровати и не спеша расстегивал рубашку. Он хотел пораньше забраться в постель, включить настенную лампочку, взять книгу "Двадцать лет спустя" и еще раз перечитать историю о том, как герцог Бофор бежал из Венсенского замка. Разговаривать об утреннем случае вовсе не хотелось. Даже вспоминать этого наглого Петю Дзыкина и то не хотелось…
— Ничего я не натворил. Это он натворил, — хмуро сказал Серёжа. — Задумал у ребят мяч проткнуть. А я не дал.
— Ну, про мяч я не знаю. А грубить-то зачем? Зачем ты ему таких слов наговорил?
— Я? — изумился Серёжа. — Я ему только сказал, что здесь общий двор, а не его огород. А что, не правда?
— Такие слова взрослому человеку говоришь. Хоть бы подумал: он в три раза старше тебя.
— Если старше, пусть не хулиганит. Его, что ли, мяч? Если нравится протыкать, пускай купит себе и протыкает…
— Вы же сами его из терпения вывели. Все цветы потоптали.
— Мы? Потоптали? — вскинулся Серёжа. — Во-первых, не "мы", потому что я там даже не играл. Во-вторых, ни один цветок не был сломан. Ведь ты же не была там, а говоришь!
— Ладно, ладно… Ты уже закипел, как чайник. Я в этом деле разбираться не стану. Отец придет, пусть разбирается.
— Ну да, будет он разбираться! Он бы сам вмешался, если бы видел, как этот Дзыкин к ребятам пристал.
— Ну и что же? Он — это другое дело. Он взрослый человек. И тот взрослый…
— Ты все одно: "Взрослый, взрослый"! — действительно закипел Серёжа. — Этот Петя не взрослый человек, а взрослый шкурник! Ну откуда они такие берутся? Сытые, нахальные, думают, что вся земля для них, весь мир! Для их грядок и гаражей! Все будто только для их пользы! Поэтому и наглые. Как тот шофер!
— Господи, какой еще шофер?
— Забыла? Ты меня все за рубашку дергала: сядь да сядь. В автобусе. А чего он к бабке привязался? Я же видел, что она деньги опустила, а он орет: "Деньги не бросила, а билет отрываешь! На кладбище пора, а совести нет!" Она плачет, а он орет. Его бы самого на кладбище! А ты только одно: "Сядь, не груби".
— Ну и что? Я ему сама сказала, что так нехорошо.
— Как ты сказала? Он и не посмотрел на тебя. Хорошо, что летчики вмешались… А другие сидят и молчат, будто не их дело. Тоже взрослые…
Тетя Галя устало отмахнулась:
— Тебя послушать, так будто и хороших людей на свете не осталось.
— Что? — удивился Серёжа. И как-то сразу успокоился. Ему сделалось даже смешно. И не стал он больше ничего говорить. Он вспомнил хороших людей, которых знал или видел. Костю, журналиста Иванова, маленького Димку… Тех летчиков в автобусе. Кузнечика… Татьяну Михайловну… Наташку, дядю Игоря. Ребят в своем классе и в Наташкином… Врача Марину Аркадьевну. Капитана Володю и моториста Витю с катера "Азимут"…