Смерть и Романист рывком расцепляют руки и расходятся в разные стороны сцены, не сводя друг с друга глаз. Смерть пятится настороженно, пугливо, Романист отступает спокойно…
Город – сирота.
Город, где бродят странные толки.
Безразличие? Страх?
Романист выбрасывает правую руку в обвиняющем жесте к Смерти:
Холодные иголки!
Смерть с шипением пятится, прячется за рукавом, затем медленно опускает его, выглядывает из-за рукава, с любопытством:
Ты видел сон?
Романист, пятясь в сторону от наступающей Смерти, с надеждой:
А может…было?
Смерть с торжествующим хохотом отбрасывает рукав в сторону и протягивает обнажённую руку, покрытую синими и серебряными завитками-узорами снега:
Он сожжён!
Романист, вцепившись в волосы:
Той ночью…вьюга выла!
Смерть, пытаясь схватить Романиста за полы его одеяний, но промахиваясь, с усмешкой:
Ты всё придумал…так?!
Романист, перехватывая ей руку и слегка заводя ей за спину, в ярости:
Я помню каждый шаг!
Смерть и Романист вместе. Смерть при этом выворачивается из хватки Романиста, переплетает его пальцы со своими:
Город смерти, город сказки,
Город ужас в безразличной
Маске!
Смерть и Романист одновременно отпускают пальцы друг друга, плавно разводят руки:
Город сирота,
Город, где бродят странные толки.
Романист, отталкивая Смерть, делает несколько шагов вперёд. Смерть растерянно бежит за ним, за их спинами слегка мерцает свет, в котором медленно возникает угол комнаты.
Я вижу Мальчика
У Христа на Ёлке.
Я вижу…
Романист падает на колени, пытаясь стереть видение из собственной головы. Смерть склоняется к нему, пытается утешить, приобнять…
Я снова вижу!
Сцена 5
Свет выхватывает угол комнаты, дрожа, и разливает желтизну на уголок. В этой желтизне проступает груда серого тряпья и лохмотьев, какие-то расколотые черепки, комки ниток, изъеденный и разъевшийся кусок замыленного и засаленного ковра. Здесь же расположена, закрытая какой-то серой ветошью скамья, на которой неподвижно лежит Мать (молодая женщина лет 25-30, руки её скрещены на груди, одета во что-то мешковатое, закутана в дырявое, латаное покрывало из лоскутков). К скамейке жмётся маленький Мальчик (лет 7-10), худой, щуплый, большеглазый, хрупкий, одетый в неподходящую по размеру жуткую кофту коричневого света, какие-то валенки с расклеенной подошвой. Мальчик пытается приделать подошву на место. Рядом с изножьем скамьи ещё один закуток-потрёпанный кованый сундук, закрытый лоскутами, на котором сидит Старуха, облачённая в чёрное, седая, сгорбленная. Она кряхтит, стонет, пытается улечься и снова поднимается, потрясает кому-то невидимому в воздухе кулаком, бьётся в боли…
У самого же изножья сундука валяется ещё один громко храпящий человек.
Романист, освещённый серебряным светом, резко оглядывается на эту комнату и снова падает на колени, пытаясь прогнать видение. Смерть терпеливо склоняется над ним, ласково гладит по голове, утешает…
Наконец, Романист кивает каким-то её словам, она, обнимая его за талию, помогает подняться. Романиста качает, он смотрит бешеным и яростным взором в Комнату, цепляясь за Смерть.
Смерть протягивает ему поднятый его Блокнот и перо. Романист берёт настороженно, но раскрывает Блокнот. Смерть отвешивает поклон и медленно исчезает в темноте. Романист смотрит в Комнату, задумчиво и изучающе…
Сцена 6
Мальчик, жмётся к скамейке, пытается приделать к валенкам подошву:
Холодно…холодно, Боженька,
Милый и добрый,
Согрей.
Онемели ручки и ноженьки,
Нет тепла среди
Людей…
Оглядывается Старуху, которая мечется в болях, оглядывается на Мать, осторожно трогает её руку:
Ужасный мороз
Под рождество принёс.
Мальчик жмётся к безвольно свисающей руке матери, касается её губами, вздрагивает, пытается согреть собственными замёрзшими руками и дыханием:
Белый пар дыхания,
Рождество и мороз!
Слёзы горького очарования,
Много-много слёз…
Мальчик выпускает руку матери и та свисает безвольно, он пятится чуть назад, глядя на Мать.
Только белый пар дыхания,
Рождество…холодно, Боже,
Милый и добрый,
Мороз пробирает,
Залезает под кожу…
Мальчик снова придвигается к руке матери, пытается обнять себя её рукой, рука не слушается, безвольно висит.