Боль постепенно слабеет, а возле причала Ануся забывает о ней совсем. Они ложатся животами на причал и наблюдают, как в пронизанной солнечным светом воде стоят стайки мальков, потом, испугавшись чего-то, серебряными брызгами разлетаются в разные стороны; как воровато, боком, от сваи к свае пробирается маленький краб, как прозрачные тени волн бегут и бегут по песчаному дну. Сашук рассказывает, как рыжий Жорка катал его на транспортере, Ануся восхищается и хочет тоже попробовать. Они взбираются в желоб транспортера, но он неподвижен, а идти вверх по резиновой ленте скользко и страшно. Оси валков смазывают не часто и не густо, но Ануся ухитряется подцепить ногой шлепок черного тавота, пробует снять его, но только еще хуже размазывает по всей ноге и безнадежно пачкает руки. Сначала ей просто смешно, потом она вспоминает про маму... Сашук ведет ее к рукомойнику возле барака, Ануся долго мылит руки, но обмылок стирочного мыла никак на тавот не действует, и Ануся снова расстраивается. Сашуку очень хочется ее утешить.
- Идем, - говорит он, - у меня чего есть!
У распахнутой двери Ануся останавливается: из барака несется хриплый рев.
- Кто там стонет?
- Жорка. Только он совсем не стонет, а спит.
- Страшно как! Будто его режут...
- Ха! Такого зарежешь... Он, знаешь, - округляет глаза Сашук, - он уголовник, в тюрьме сидел!
Он готов соврать про Жорку невесть что, но видит, что и так уже перестарался. Ануся испуганно озирается, готова стремглав броситься прочь, и Сашук поспешно добавляет:
- Ты не бойся, он ничего. Он мне вон чего подарил...
Сашук ныряет под топчан и достает кухтыль.
- Ой! - восхищается Ануся. - Эту вещь ты мне тоже подаришь?