Макс молчал. А Сергей Колесниченко как-то очень уж задумчиво посмотрел на Максима.
– Да уж… По-взрослому, ничего не скажу… А еще что-нибудь можешь прочесть?
– Почему нет? Пожалуйста.
И Макс, глядя в упор на Колесниченко, стал читать.
– Не все на свете можно объяснить
Не все, что в мире есть, дано измерить
Когда течет ручей, ты хочешь пить
Когда надежда есть, ты хочешь верить
Но нужен ли очередной вопрос?
И что с того, что ты ответ узнаешь?
Ты думал, что во сне опять летаешь,
А оказалось, что ты просто рос.
Воспринимай все так, как видишь сам
И ты откроешь многое впервые
Стремиться к неизведанным мирам
Почетнее, чем знать, что есть такие.
И музыка – гармоний тонких нить
В иное лишь тебе откроет двери
Не все на свете можно объяснить,
Не все, что в мире есть, дано измерить!
На этот раз замолчала и Татьяна Прокофьевна. Наверное, все же осознала, что 12-летний мальчик читает стихи, которые не всякий взрослый напишет. Феномен Ники Турбиной в СССР раскроется только в 80-х, она ведь только родилась – в 1974 году. Поэтому стихи Максима Зверева, которые он напишет только через двадцать лет, сейчас произвели на его мать сильное впечатление. И не только на мать…
– Спасибо, Максим. Я тебя понял. Но, думаю, чтобы тебя понять лучше, нам надо еще встретится. – Колесниченко сделал паузу. Потом встал из-за стола.
– Ну, что ж, спасибо, дорогие хозяева, за угощение, за прием, но гости, наверное, надоели вам, да и пора мне – служба. С Максимом я поговорил, мне, в принципе, достаточно, но завтра я все-таки приглашу его к нам в управление. Это больше по линии спорта – в «Динамо» хотят на него посмотреть, возможно, пригласят на сборы.
– Завтра же школа, – привычно вскинулась Зверева.
– Можете не беспокоится, Татьяна Прокофьевна. В школе у Максима полный порядок, да Вы и сами его дневник, наверное, смотрели, а я в школе договорился. Так что, Максим, завтра жди звонка, позвонят тебе и расскажут, куда и во сколько прийти. Понял? – Колесниченко подмигнул Максу.
– Так точно, товарищ старший лейтенант. Буду ждать изо всех сил. – с улыбкой ответил Макс.
– Да, кстати, ты форму спортивную с собой возьми, капу не забудь. Самбовки и куртку выдадим.
– Капа – это что? – проявила неосведомленность Татьяна Прокофьевна.
– Капа, мама, это вставка такая во рту, накладка на зубы, чтобы их не выбили, и чтобы челюсть не сломать, – ответил Макс.
– Какие там челюсти, кому ломать? – вскинулась сразу Зверева.
– Мама, это боксеры все надевают, обычная вещь. А как боксировать по-другому?
– А самбовки, куртка зачем?
– А Максима сразу проверят и по боксу, и по самбо. Он у вас вундеркинд, говорит, что дед его тренировал, да? – Колесниченко улыбнулся Максу, уже язвительно.
– Ну, дед – это отец мужа, он там с головой дружил не очень, как и вся их семейка, – раздражение, наконец, прорвалось у Зверевой наружу. – Не знаю, чему он там Максима учил, только поздно что-то его учеба дала результат. Раньше все больше его в школах лупили, а тут на тебе – бокс, самбо. Прямо «Неуловимые мстители» какие-то, – Татьяна Прокофьевна тоже мастер поязвить.
– Главное, мама, результат! Так мне тренер говорит, – Макс отмахивается от начинающей новую нотацию матери.
– Главное – чтобы этот наш мститель больше никому не мстил, – прозрачно шутит ГБист.
– Ну, да, конечно, маленький мальчик нашел пулемет – в городе больше никто не живет, – тут же отозвался Макс.
– Вы не возражаете, Татьяна Прокофьевна, если Ваш сын меня немного проводит. Тут у вас хулиганы иногда шалят, а Ваш сын – гроза хулиганов, поможет работнику милиции, если что, продолжал шутить Колесниченко.
– Конечно-конечно, Максим, проводи товарища милиционера. Вы, Сергей, заходите, если что. Чаем напою…
…стихи почитаю, – заканчивает уже за дверью Макс.
– Ну ты и язва, Максим, – удивленно констатирует Колесниченко. – Мама у тебя такая хорошая, энергичная, стихи вон в кого у тебя пошли. Мамины гены.
– Возможно, мамины, а возможно, бабушки-дедушки. Вообще-то, это не цвет глаз или рост, такие способности не прописаны в наших генах, я думаю, – флегматично ответил Зверь. – Вы, товарищ старший лейтенант, что-то уточнить хотели. Важное?
– Да, при матери говорить не хотел, а сказать надо. Сегодня тебя прощупывали. И, думаю, делали это коллеги тех, кого ты так удачно – для себя, и неудачно для них – тормознул в сберкассе. И то, что ты тут мне так эффектно продемонстрировал, их только подготовило к тому, что ты – не простой паренек. Мне не надо было показушничать, я и так все про тебя знаю и многое уже понимаю. А вот эти субчики теперь подошлют к тебе не каких-то сопливых пацанов, а ребят посерьезнее. И вряд ли они будут с тобой разговаривать так, как сегодня. В общем так. С завтрашнего дня ты будешь под нашей охраной. Негласное наблюдение и все такое. Передвигаться по городу – только с нашим сотрудником, он у тебя будет. Завтра выйдешь из дома и вот здесь, за углом тебя будет ждать наш автомобиль, по телефону утром скажу тебе номер. Вот так вот. И еще – завтра в спортзале городского УВД будет проходить семинар по силовому задержанию для оперсостава МВД, будут и наши сотрудники. Покажешь, на что ты способен, посмотрим на твой уровень, ты же говорил, что не только спортивные виды борьбы знаешь. Вот и посмотрим, – Колесниченко хлопнул Зверя по плечу.