Отец Нади был старательным художником. Он много работал в молодые годы, оформлял книги в «Детгизе», преподавал рисунок, его фамилию можно было увидеть в титрах фильмов о Туве, в программках спектаклей, которые были поставлены в Туве, Монголии, Таджикистане. Посылал он свои картины и на выставки. Но их отвергали, и Николай Николаевич полушутя-полусерьезно говорил, что тем не менее его самая значительная работа находится в Большом театре.
После возвращения из Тувы Николай Николаевич поступил по конкурсу в группу художников-стажеров при Большом театре. Старую эмблему на занавесе, оставшуюся еще от царской оперы, давно пора было заменить. Главный художник Федор Федорович Федоровский выбрал серп и молот, звезду, а третий элемент построил из многих атрибутов, свалив в кучу маски, тамбурины и еще что-то. По силуэту получалась не эмблема, а натюрморт. Художники-стажеры должны были перерисовать эмблемы на большие листы и отнести старику на утверждение. Николай Николаевич на свой страх и риск решил упростить третий элемент, он заменил его эмблемой, которую носят на погонах музыканты, – лирой. И сам нарисовал ее. Федор Федорович Федоровский поначалу рассердился, накричал на художника-стажера, а потом утвердил в качестве третьего элемента лиру.
Наде очень нравилось, что на знаменитом на весь мир семитонном занавесе Большого театра есть папин рисунок. Но повзрослев, она стала к этому относиться иначе. Теперь, когда Николай Николаевич показывал в театре свою лиру кому-нибудь из случайных людей, оказавшихся рядом в креслах, Надя опускала глаза.
Вожатый попрощался с Надей, кивнул издали Николаю Николаевичу и зашагал вверх по улице Горького, поддергивая плечом лямку сумки с книгами. Отец кивнул в ответ и, поймав руку дочери, потянул Надю в противоположную сторону. Через несколько шагов он повеселел, оживленно заговорил, обращая внимание дочери на архитектуру домов. Надя шла, низко опустив голову. Она любила отца, доверяла ему. Она видела, что своей жизни у отца нет, что живет он для нее, делает все ради нее. Надя готова была мириться и с его самоуничижением, и с его тщеславием, одного она уже не могла – держать его за руку, как в детстве. Отец не видел, не чувствовал, что Надя выросла, и она томилась, не зная, как отнять руку, чтобы не обидеть самого дорогого и близкого человека.
Андрей Болконский
– A y нас новенький, – сообщила Ленка, встретив Надю в коридоре у бачка с водой. – Такой чудик: в черном костюме и платочек уголком выставил. Наши ребята оборжались.
– Платочек? – переспросила Надя.
Она открыла дверь в класс и увидела, что между рядов от парты к парте ходит, как жених, в черном костюме, с прилизанным чубом Игорь Сырцов и не знает, куда положить свой портфель. А ее одноклассники устроили из этого игру и наслаждаются растерянностью человека.
– На четвертой парте в проходе свободное место, – стараясь быть как можно серьезнее, сказал Половинкин.
– Здесь? – вежливо наклонился Чиз к Толе Кузнецову, собираясь занять место рядом с ним.
– Иди отсюда, – оттолкнул тот грубо новенького. – Здесь Колька Недосекин сидит.
– Я сказал: в проходе, – давился от смеха Половинкин. – Приставное место. Табуреточку надо принести.
– На предпоследней парте у батареи, – подсказала Таня Опарина, которую после поздравления в газете КОС никто иначе не звал, как Татьяна Ларина.
– У батареи, – еще раз повторила она.
– У батареи Раевского, – включился в игру А. Антонов.
– На Тушинском редуте, – сказала Ленка за спиной Нади.
Чиз пошел и остановился.
– Игорь! – громко окликнула Надя. – Как ты сюда попал? Ты что, заблудился?
– Я новенький, – сказал он и показал портфель, чтобы она удостоверилась в правдивости его слов.
– Учиться будешь у нас?
– Ага, – и опять показал портфель.
В классе воцарилась тишина, как на уроке.
– Давай сюда, – забрала Надя у него портфель. – Покажу тебе свободную парту.
Чиз поплелся за девочкой к предпоследней парте у батареи. Он был очень смущен и по дороге почесывал свой приглаженный чуб то одной рукой, то другой. Смущена была и Надя. Она села рядом с ним за парту и спросила:
– А почему ты оказался в нашей школе?
– Я переехал жить к бабушке.
– А родители?
– Они сказали, что хоть немного от меня отдохнут. А бабушка очень обрадовалась. Пирог с яблоками испекла.
Получив место и оказавшись отгороженным от всего класса Надей, ее внимательным взглядом, Чиз вздохнул и улыбнулся. Его лицо приняло привычное выражение добродушной, наивной восторженности.
Прозвенел звонок. Пружинистым шагом вошел учитель математики. Ленка оборачивалась назад, подавала выразительные знаки, но Надя осталась сидеть рядом с Чизом. Она чувствовала себя в роли хозяйки, которая должна была позаботиться о неожиданном госте. Ребята красноречиво перешептывались. Это ее мало беспокоило. Ее больше волновал поступок Чиза. Она понимала, что за его переездом скрывается не только любовь к пирогам с яблоками.
После уроков Надя и Ленка, как обычно, дружно перебежали шоссе и зашагали дворами затылок в затылок по узенькой, расчищенной в сугробах тропинке вдоль забора детского сада.
– Перебежчица, – сказала Ленка.
Надя засмеялась, думая, что подружка имеет в виду то, что они обе перебежали дорогу перед самым носом самосвала.
– Кто он, этот тип с платочком? – зло спросила Ленка.
– Кого ты имеешь в виду? – удивленно обернулась Надя.
– Ах, ты не понимаешь!
И неожиданно сильно и грубо толкнула в сугроб.
– Ленка, сумасшедшая!
Надя хотела выбраться из сугроба, но тонкие сильные руки опять со всего размаха вонзились ей в грудь и опрокинули навзничь. Рухнувший сверху сугроб засыпал Наде лицо, шею, плечи, остренькие холодные комочки закатились за пазуху. А Ленка прыгнула сверху и стала нагребать на нее снег портфелем. Надя почувствовала, что ей нечем дышать. Она рванулась, сбросила с себя подружку, выпрямилась, но отряхнуться не успела. Ленка со смехом снова набросилась на нее, и обе упали в сугроб. Надя выронила портфель. Она вырвалась из цепких рук и крикнула:
– Ленка, ты что делаешь?
Но та не отвечала. Ревность ее была исступленной. Лежа на спине, она подсекла Надю ногами, навалилась, принялась купать в сугробе. Наде сделалось страшно. Она вдруг поняла, что Ленка не шутила, когда говорила о себе, что всем приносит несчастье.
– Ленка, перестань, сумасшедшая!
Ленка засмеялась в ответ каким-то странным замороженным смехом. Она лежала в снегу, отдыхая, и держала около себя подругу. Надя перешла от обороны к нападению. Она подмяла «фаталистку» под себя, но та сразу ослабила руки и даже не делала попытки сопротивляться. Надя нагребла снег, а она лежала и смеялась.
– Вставай, простудишься.
Надя поднялась с колен, но тут же снова была опрокинута в сугроб. Вырвавшись, она схватила портфель и побежала. Но у Ленки ноги были длиннее. Она настигла Надю и сбила с ног, очень больно толкнув в бок обеими руками. Она ничего не говорила, только смеялась. Лицо ее, тонкое, нервное, в обычные дни красивое, сейчас было искажено и обезображено мстительностью, злой улыбкой. Надя, стараясь высвободиться, заталкивала подругу в сугроб, но сильные, гибкие руки вытягивались к ней из снега, хватали за что попало и не отпускали. Надя была готова заплакать, а Ленка все смеялась и смеялась.
Путь от школы через три двора пролег для обеих через все сугробы. В последнем сугробе перед окнами дома, в подъезде которого скрылась вконец измученная Надя, Ленка долго лежала одна, раскинув руки и покусывая закоченевшие губы, на которых замерзла безрадостная ожесточенная улыбка.
– Надюшка! – всплеснула руками мать, увидев свою растерзанную дочь. – Вся холодная. Колготки порвала. Где ты была?
– Мы с Ленкой баловались, – ответила девочка.
– Пуговица где?
– В сугробе, наверное, осталась. Мы с Ленкой купали друг друга в снегу.