– Князь Андрей, – тихо сказала Надя, опустив голову, – вернее, не он сам, а тема, которую вы дали.
– А какая же это тема? Ты не поможешь мне вспомнить?
– «Андрей Болконский – герой Аустерлица и Бородино».
– Значит, герой Бородино тебе не нравится?
– Я не говорю, что он не герой.
– Князь Андрей Болконский, любимый герой Толстого, – учительница пожала плечами.
– Да, – согласилась Надя, – так написано в учебнике.
– Может быть, ты мне скажешь и все остальное, что там по этому поводу написано, коль уж написать сочинение не удосужилась. Я ведь тебя и спрашиваю по учебнику.
– Нет, у меня есть свое мнение. Он не может быть любимым героем. Князь Андрей желчный, вредный, жестокий до тупости аристократ.
– Что это с Надькой? – громко спросил ошеломленный Половинкин.
– А ничего! – открыла дверь Ленка. – Может человек иметь свое собственное мнение?
– У каждого должно быть только свое мнение, – подскочил на своей парте Чиз.
– А ты сиди, – повернулся к нему А. Антонов. – У тебя в нашем классе еще голоса нет.
Тамара Ивановна так была удивлена, что забыла вновь выставить Гришину за дверь.
– Я так считаю, – сказала Надя, – но если все думают по-другому, я могу сесть.
– Нет уж, милочка, – почти мстительно произнесла учительница, – такое надо подкреплять доказательствами. Это все равно, что сказать уважаемому человеку «ты подлец», а потом извиниться. Нужны доказательства.
– Они в книжке.
– Дайте, у кого есть с собой, роман, – попросила Тамара Ивановна. – Что… ни у кого нет?
– Я сбегаю в библиотеку, – поднял руку Половинкин.
– Сиди, Гришина стоит у двери, она и сбегает. А мы пока послушаем в более развернутом виде новую теорию. Ну, что ты стоишь, Гришина? Иди за книжкой.
– Надь, идти? – спросила Ленка.
– Да, – кивнула она не очень уверенно и, когда за Ленкой закрылась дверь, добавила: – Не зря же Шмаринов его на Бородинском поле, как Наполеона, нарисовал. Помните, он стоит в траве очень прямо, одну руку заложил за спину, а другая – на груди, почти как у Наполеона. Эта иллюстрация в учебнике есть.
Ребята зашелестели учебниками.
– Точно! – обрадовался Чиз. – И треуголка на нем, как у Наполеона.
– А я думала, что это Наполеон, а это князь Андрей, – удивилась негромко Таня Опарина.
– Нарисовать что угодно можно, – напомнила ребятам Тамара Ивановна. – Ты ведь тоже, кажется, рисуешь? – обратилась она к Наде. – Имей в виду, сорванный урок за твой счет.
– Что угодно нельзя, – возразила Надя. – Наполеоном князя Андрея нарисовать можно, а Пестелем или Рылеевым – нельзя.
– Ну, что ж, я думаю, что ты в своем упорстве, в своей ложной самозащите так далеко зашла, что без разбора этого ЧП на педсовете не обойтись. Скажи, пожалуйста, я и не подозревала за тобой таких талантов.
Прибежала Ленка с двумя томами «Войны и мира». Надя, чувствуя на себе взгляды всего класса, взяла один том, потом другой. Оба тома были обжиты, как хорошо знакомый дом, как школа со всеми ее парадными и подсобными помещениями, но, оказавшись в центре внимания, Надя вдруг испугалась, что не найдет нужные места.
– Может быть, я сейчас быстро не найду, – сказала она, открывая первый том.
– Нет, уж ты, пожалуйста, найди, – потребовала с неумолимой прокурорской интонацией в голосе учительница.
– Ты не волнуйся, – придвинулась к ней Ленка, – у тебя хорошая зрительная память. Ты зажмурься и вспомни, на какой странице, вверху или внизу. А я пока буду на всякий случай листать второй том, может быть, чего-нибудь найду.
Надя кивнула.
– «Ну, давай спорить», – сказала она.
– Нет, милочка, спорить мы не будем, – возразила учительница, – до конца сорванного тобой урока осталось чуть более пятнадцати минут.
– Это я читаю слова Болконского, – не поднимая глаз от книги, объяснила девочка. – «Ну, давай спорить. Ты говоришь, школы… поучения и так далее, то есть ты хочешь вывести его, – сказал он, указывая на мужика, снявшего шапку и проходившего мимо их, – из его животного состояния и дать ему нравственные потребности. А мне кажется, что единственно возможное для него счастье есть счастье животное…»
– Ну и что? – спросила учительница, еще сама не решившая, какой ей смысл вложить в свое «ну и что?».
– Ничего, – ответила Надя. – Но разве так думали декабристы? – Она пропустила несколько строк и прочла дальше: – «Князь Андрей загнул третий палец. – Ах, да. Больницы, лекарства. У него удар, он умирает, а ты пустишь ему кровь, вылечишь, он калекой будет ходить десять лет, всем в тягость. Гораздо покойнее и проще ему умереть. Другие родятся, и так их много. Ежели б ты жалел, что у тебя лишний работник пропал, – как я смотрю на него, а то ты из любви к нему его хочешь лечить».
– Ну и что? Что? – сказала учительница, но на этот раз в ее словах прозвучала растерянность.
– Как что? – возмутилась Ленка. – Он говорит про народ, пусть умирают, не надо их лечить. Ничего себе!
– «Ну, вот ты хочешь освободить крестьян, – взволнованным голосом продолжала читать Надя, – это очень хорошо: но не для тебя (ты, я так думаю, никого не засекал и не посылал в Сибирь) и еще меньше для крестьян. Ежели их бьют и секут и посылают в Сибирь, то я думаю, что им от этого нисколько не хуже. В Сибири ведет он ту же свою скотскую жизнь, а рубцы на теле заживут, и он так же счастлив, как прежде».
– Это что же, значит, герой Аустерлица и Бородино оставляет для себя нравственные потребности, а другие люди пусть умирают, в Сибирь и рубцы? – угрожающе спросил Половинкин, как будто Андрей Болконский был здесь и мог ответить за свои слова.
– Подождите, – постучала по столу ладонью Тамара Ивановна. – Дайте мне сюда книжку. Случайные слова нельзя выдавать за мировоззрение. Для этого мы вас и учим здесь на уроках литературы.
– Нет, – возразила Надя. – Вот здесь Толстой написал… Можно прочесть? – и, не дожидаясь разрешения, прочла: – «Князь Андрей высказывал свои мысли так ясно и отчетливо, что видно было, он не раз думал об этом».
– Дайте же мне сюда книжку, я вас прошу.
Ей передали раскрытый том «Войны и мира», и она, нагнувшись за портфелем, где у нее лежали очки, лихорадочно соображала, что ей теперь сказать ученикам. Она совершенно не помнила слов Болконского, только что прочитанных Рощиной. И что еще хуже – не помнила самого эпизода, обстоятельств, при которых возник разговор на эту тему. Все, что здесь сейчас прочла эта девочка, прозвучало так, словно было из какого-нибудь другого романа. Собиралась же перечитать «Войну и мир», да все некогда. И пять лет назад было некогда, и в прошлом году некогда. Детками бог наградил. И в школе и дома. Они то женятся, то расходятся, а их обстирывай, супы готовь, внуков отводи в детский сад. И преподавай в школе. Она знала, что ответить ребятам – что человека надо судить не по словам, а по поступкам. А поступки у князя Андрея все благородные… Но сначала она хотела прочесть указанную Надей страницу, чтобы вспомнить показавшееся ей странным место в книге и соотнести его со всем романом.
– Где же эти очки? – пробормотала она, косясь в раскрытую книгу. Ее рука никак не нащупывала в чреве портфеля, заполненного различными предметами, продолговатый пластмассовый футляр.
Потеряв терпение, она принялась выкладывать содержимое портфеля. На стол легла книжка в грязно-сером переплете, несколько общих тетрадей, в которых учительница делала записи в разных классах. И вдруг ее рука вознесла над столом и опустила, слегка пристукнув о крышку и придавив, чтоб не скатился на пол, кочан капусты. Класс оторопело притих. Тамара Ивановна подняла глаза, собираясь узнать, что случилось, и увидела перед собой капусту. Ее глаза и взгляды ребят скрестились на зеленых растрепанных, как у тетрадей и книжки, листьях капусты. То, что учительница тайно думала про себя, стало явным. Кочан капусты объяснил, что их грозной учительнице некогда заниматься литературой. И она преподает им Пушкина, Тургенева, Толстого на одном умении ударить ладонью по столу и сказать: «Что?!»