– Что тебе, Миша? Лекарство твое?
Отрицательный кивок головой.
– Пить? Воды?
Отрицательный кивок головой.
– Твои вещи? Да?
Гримаса немых губ и кивок, означающий и «да», и «нет».
– Поняла. Твой роман «Мастер и Маргарита».
Утвердительный, почти радостный кивок и жадный страдальческий взгляд, просьба о невозможном…
– Нет, нет, ты, пожалуйста, не сомневайся. Слушай меня. Я даю тебе слово, что не умру прежде, чем будет напечатан этот роман.
Он ответил ей слабым, благодарным пожатием руки. Это была надежда, с которой он умер, чтобы благодаря своей Маргарите, выполнившей обещание, воскреснуть вновь, и в образе Мастера.
Надя смутно догадывалась по тому удовлетворению, которое получала от общения с переведенными в зрительный ряд героями, что ее перо и фломастер проникают за границы невозможного. Изобразив Мастера, удачно завершив большую выставочную композицию, Надя поставила ее на тумбочку и опустилась на колени, чтобы быть с героями на одном уровне. Она никак не могла освободиться от кричащих глаз, созданных ею же самой, и все заглядывала в них, как в глаза живого человека. Она думала, что видит страдания Мастера и немножко страдания Марата, на которые, по ее мнению, он был способен. И не знала девочка, что видит перед собой глаза Булгакова, что перед ним она стоит на коленях в образе Маргариты.
– Надюшка! – раздался за спиной голос отца. – Ты выбросила этот двойной лист или он нечаянно попал в корзину? На английском языке.
Это был голос из другого мира, показавшийся Наде менее реальным, чем тот, в котором она находилась. Девочка поднялась с колен, посмотрела отсутствующий взглядом, спросила с безразличием и непониманием:
– Какой лист?
– Вот… Здесь что-то на английском языке написано. Мамочка хотела выбросить, но, может быть, не надо? Положим в архив? Это черновик письма в Австралию Гейле?
– Нет, – улыбнулась Надя.
– А чего ты улыбаешься?
– Встретилась с хорошим человеком.
– С каким человеком? Со мной? – удивился Николай Николаевич.
– И с тобой, и с Булгаковым. Это мой ответ на уроке английского языка. Надо было по-английски рассказать о каком-нибудь писателе. Вот я и рассказала про Булгакова. Но сначала подготовилась. Дома. Записала все. Ненужная бумажка, можно выбросить.
– А почему про него? Разве он твой любимый писатель? Разве ты его давно знаешь?
– Он стал моим любимым писателем с первого взгляда. Прочитала, и все.
– Ну, а что же ты в нем все-таки нашла? – огорченно спросил Николай Николаевич. – Чертей и дьяволов, кота с пистолетом?
– Я не знаю, что тебе ответить. «Мастер и Маргарита» – этим все сказано.
– Что «Мастер и Маргарита»? – не понял отец.
– Ты плохо прочитал книгу, поэтому и не понимаешь.
– Прочитай мне свой английский ответ, – попросил Николай Николаевич, присаживаясь. – Я хочу понять.
– Пожалуйста, – неохотно взяла в руки черновик Надя. – «Мой любимый писатель Михаил Афанасьевич Булгаков. Мне нравятся его книги, потому что он вкладывал в них всего себя, потому что он писал только правду. Мое любимое произведение «Мастер и Маргарита». Это его лучшая книга. Она оригинальная, умная и очень современная».
– Писал правду, вкладывал всего себя, – перебил ее отец. – Оригинальная, умная, современная. Эти слова ничего не объясняют.
– Это же урок английского языка, – напомнила дочь. – Ну, что я могла еще сказать? Ну, о хороших и плохих людях, о симпатичной дьявольщине. Я просто сказала о «Мастере и Маргарите», – она развела руками. – Для тех, кто читал, для них вот только скажешь «Мастер и Маргарита» – и все ясно.
– Это что? Вроде пароля? – рассердился отец. – «У вас продается славянский шкаф? Шкаф продан, осталась никелированная кровать с тумбочкой»?
– Ты сказал глупость, папа, – сухо отозвалась на его иронию дочь.
Отец не мог понять самого главного. По-английски она могла сказать об этом романе только общие слова. Урок есть урок. Так почему же она тогда взяла именно Булгакова, а не кого-нибудь другого? Потому что не могла и не хотела говорить ни о ком другом, не считала возможным отделять ответы на отметку в школе от ответов, которые требовала от нее жизнь? Она читала Булгакова, иллюстрировала Булгакова и в школе говорила о Булгакове. Это было нежелание раздваиваться даже в мелочах, стремление к цельности восприятия мира. Это было бы как предательство по отношению к Мастеру и Маргарите, если бы она говорила о ком-нибудь другом. Это было бы нечестно по отношению к самой себе и Марату.
– Так, – сказал с некоторой долей растерянности Николай Николаевич. Дочь еще никогда с ним так не разговаривала. – Значит, твой любимый писатель не Пушкин и не Толстой, а Булгаков?
– Ну как ты не понимаешь? Пушкин и Толстой, ну это как ты и мама. Но есть и другие люди, с которыми интересно.
– Это какие же? Марат Антонович, что ли?
– Да, и он тоже.
– Я вот все думаю о его воскресном приглашении. Не нравится мне оно. Мы были с тобой вдвоем, а он пригласил тебя одну. Невежливо как-то.
– Папа, – очень тихо сказала Надя, – ты можешь запретить, и я не пойду. Но это будет для меня большое несчастье.
– А книгу я завез бы ему после работы завтра.
Надя не ответила, только упрямо наклонила голову.
– Это я к тому говорю, что ты могла бы, не отвлекаясь, поработать еще над «Войной и миром» или над «Пушкинианой».
– Нет, я буду продолжать работу над «Мастером и Маргаритой».
Она подняла голову и посмотрела очень твердо, и Николай Николаевич понял: будет.
– Я ведь не то чтобы против, – отступил он. – Я только тебе хотел напомнить, что ты перегружена. Я боюсь, что ты не сможешь исполнить свой замысел. Он для тебя непосильный, ты надорвешься. А книга этого не стоит. Завтра ее забудут. Проходная книга.
– Нет, – твердо не согласилась Надя. – Это одна из интереснейших книг моего времени.
– Кто тебе сказал такую ерунду?
– Марат Антонович. А теперь я это и сама знаю.
Меблировка
В пятницу после школы Надя в своем подъезде неожиданно встретила Чиза. Он шагнул к ней из темноты под лестницей и перегородил дорогу.
– Ой! – отшатнулась девочка. – Чиз? Что ты здесь делаешь!
– Надь! Я ждал тебя.
– Как тебе удалось оказаться раньше меня в моем доме?
– Я забежал и спрятался, чтоб Ленка не видела. Надь, можно я тебе задам один вопрос?
– Спрашивай, Чиз!
– Тогда давай выйдем на улицу, а то кто-нибудь пойдет и помешает.
– Вообще-то у меня нет времени, – сказала Надя в раздумье. – Но давай выйдем.
На улице Чиз зачем-то снял с головы шапку, повертел ее в руках, посмотрел сверху на завязки.
– Надь, ты встретила того человека, которого хотела встретить?
– Надень шапку. Надень, надень, а то я с тобой разговаривать не буду. Понимаешь, если бы я знала, что ты придешь учиться в нашу школу, я не сказала бы тебе тогда, что хочу встретить одного человека.
– Но ты его встретила или нет?
– Мне не хочется отвечать на этот вопрос, и, я думаю, ты на него не имеешь права.
– Значит, я зря учусь в вашей школе? – Вид у него был жалкий, смешной. – Ну, ладно, пока! Пойду на автобус.
Он снял шапку, высоко подбросил ее над собой и попытался поймать на голову, как клоун в цирке, но шапка упала в снег.
– Подожди, – сказала Надя, – тебе же в другую сторону.
– Не, – грустно покачал Чиз неприкрытой головой. – Это я для школьной канцелярии живу здесь, а так – я живу там, – он махнул рукой.
– А бабушка?
– Бабушка вообще-то живет здесь, у кинотеатра, но у них там места нет. Она и сама сейчас переехала к третьей дочери в Куйбышев пожить.