– Что такое? Кто-то вышел? – спросил он у класса.
Ребята изумленно молчали.
В коридоре стоял одетый Марат Антонович и, вертя в руках кепку, смотрел пристально на жену, разговаривавшую слабым голосом по телефону.
– Здравствуй, Надюш, – печально и виновато сказал вожатый, – все отменяется. То есть еще вчера отменилось. Ты перепутала день. Мы ждали тебя вчера.
– Я была вчера, – сказала Надя. – Что с Дусей?
– Да, с Дуськой, – машинально повторил он. – Еще не выяснили, какое-то особое воспаление легких в сочетании с ангиной.
Таня положила трубку.
– Почему ты еще здесь? – спросила она у Марата и равнодушно кивнула Наде: – Здравствуй!
– У меня нет денег. Ты пошла за деньгами и стала говорить по телефону.
– Так почему ты не прервал меня? Дай сюда рецепт…
– Дай мне лучше деньги, – непривычно громким голосом крикнул Марат.
На улицу Надя и вожатый вышли вместе.
– Я еще тогда заметила, что у нее жар. Но она не дала пощупать мне свой лоб.
Марат потер лоб рукой.
– Кажется, сюда ближе. Извини, Надюш, я тебя не слышу. Что ты сказала? Видишь, какое у нас несчастье. Не вовремя ты пришла. Ты позвони потом, ладно?
– Я останусь, может, что-нибудь надо сделать, помочь Тане…
– Оставайся, – не расслышав до конца всю фразу, согласился Марат.
Надя бегом вернулась к подъезду дома, взлетела одним духом на третий этаж, словно от этого зависело – жить или умереть Дуське.
– Мне Марат Антонович велел остаться, – сообщила она тете. – Я разденусь, можно, да?
Выглянула из своей комнаты Таня.
– Что еще, Надя? – спросила она издалека.
– Я вернулась, может, нужно подежурить. Вы не спали, а я хорошо выспалась. Или куда сбегать?
– Нет, ничего не нужно, – сухо ответила Таня.
– Я потому, что она же мне не чужая, мы же вместе… Нерастанкино.
– Господи, Надя, я не сомневаюсь, что ты очень благородная девочка, – сказала Таня и закрыла за собой дверь.
– Что ты в чужое несчастье лезешь? – спросила тетя.
– Я не лезу, я думала… Извините.
Надя поняла, что горе свое они не захотели разделить с ней, не поверили, что Дуська ей не чужая. Спешить было некуда. Она медленно обогнула дом, медленно двинулась вдоль невысокой чугунной оградки, отделяющей скверик от тротуара.
– Эй, девочка, не видишь, что ли? Обойди, – крикнул ей старик с лавочки и показал тростью, где она должна обойти. – Я спрашиваю, не видишь, что ли?
– Не вижу, – растерянно призналась Надя. Никого вокруг не было, тротуар перед ней лежал пустой, разрисованный по приказанию Дуськи цветными мелками: африканскими слонами, крокодилами и бегемотами.
– Погляди, погляди под ноги. Про рисунки я тебе говорю, – разозлился он.
Надя беззвучно заплакала и, смахнув ладошкой слезы, пошла назад.
– Обидел я ее, видите ли, – обратился старик к двум женщинам, прокладывавшим новую дорожку в обход рисунков, – красоту топтать не позволил.
Надя побежала, чтобы побыстрее скрыться за углом дома и не слышать его слов. Ей было так горько, как еще никогда не было.
Сумочка
Жаркое и сухое лето катило по улицам Москвы, скверам и паркам раньше времени увядшую и скрюченную в хрусткие стручки листву. Марат, Таня и Дуська были далеко у моря. Перед их отъездом Надя разговаривала с ними со всеми по телефону, голоса звучали радостно, звонко, особенно у Дуськи, и на минутку показалось, что все хорошо, ничего не изменилось. Но трубка легла на рычаг, и во всем теле наступила тишина, какое-то печальное спокойствие. Строительство Нерастанкино остановилось. Законсервировали первый этаж, кабинет Марата, круглую гостиную с камином и скрипучими лестницами. И никто не мог сказать, нужно ли мечтать дальше, нужно ли возводить второй этаж и башню.
Но Лаврушинский переулок по-прежнему звал к себе, и в один из невыносимо пыльных и тоскливых дней Надя привела сюда Ленку.
– Здесь живет Марат. Посидим на лавочке?
Они сели напротив дома. Надя поставила на колени сумочку, щелкнула задумчиво замком, спросила:
– Хочешь понюхать? Мой кислород.
Ленка недоверчиво склонилась над раскрытой сумочкой, в которой лежал носовой платок и удостоверение на право бесплатного посещения музеев.
– Ты что? – сказала она. – Табаком же пахнет.
– Табаком, – согласилась Надя, – поэтому и мой кислород. Здесь лежали сигареты. Мы ходили по Москве, я ему выдавала по одной, пока он все не искурил. Осталась пустая пачка. Знаешь, сколько прошло времени? Больше полугода. А запах сохранился. Правда, удивительно?
– Да, удивительно, – согласилась Ленка. Но удивительно было другое: что Надя вдыхает табачный запах сумочки.
– Как ты думаешь, – щелкнув замком, сказала Надя, переводя разговор на другую тему, – почему должны были умереть Ромео и Джульетта?
– Потому что они, как идиоты, любили друг друга, – не задумываясь, ответила Ленка.
– Разве это основание для смерти? Они в своей любви достигли высшей гармонии. Значит, смерть и есть торжество высшей гармонии. Разве это правильно?
– На такие темы я отказываюсь говорить, – заявила Ленка. – Пойдем отсюда. Тоже мне дом, архитектурный памятник XX века.
– Тоже мне сестра милосердия нашлась, – сказала Надя. – Откуда ты меня хочешь увести? От самой себя? Ладно, пойдем. Только через Арбат. Я тебе одну штуку покажу.
Напротив небольшой витрины антикварного магазина стояли малолитражка с английским флагом на капоте и несколько «Волг». Негр следом за женщиной с голубоватыми, пышно взбитыми волосами вынес из дверей магазина большую бронзовую статуэтку и положил на заднее сиденье малолитражки. Женщина села за руль и уехала, а негр пошел пешком вдоль Арбата, глядя вслед машине.
– Где же она? – сказала Надя, разглядывая витрину. – Я тебе хотела показать одну вещь, а ее нет.
– Может, та самая, что негр унес?
– Нет, он вынес статуэтку, а я хотела тебе показать часы. Мы их «купили» с Маратом еще до его поездки в Астрахань и до болезни Дуськи. Может, переставили? Зайдем?
Девочки побродили вдоль прилавков и полок, поглазели заодно на картины, хрусталь.
– Вы что ищете, девушки? – спросил у них мужчина в синем халате.
– На витрине стояли часы, – повернулась к нему Надя, – каминные часы под античность. С бронзовым портиком и двумя мраморными фигурками.
– Помню, помню, были такие, долго стояли. «Сафо и Фаон» назывались. У нее хитон на одном плече, а он с копьем, выходят в обнимку из портика. Продали.
– Продали? – огорчилась Надя.
– Милые мои, у нас магазин, а не музей.
– Они же очень дорого стоили.
– На такие вещи никто денег не жалеет. У кого они есть, конечно.
Его отвлекли две таинственно перешептывающиеся женщины. Девушки не стали ждать, когда он снова к ним обернется и доскажет историю каминных часов. Они вышли на улицу.
В витрине поблескивали два серебряных слона, держащих в хоботах тарелку гонга, стоял бронзовый водолей в виде фигурки льва с трубочкой во рту и ручкой на спине, несколько фарфоровых статуэток, а каминных часов не было.
– Ну и пусть купили, – вздохнула Надя, – все равно они стоят у нас на камине в круглой гостиной.
– А у меня никогда не будет такого дома, – позавидовала Ленка.
Качели
И был еще один грустный ли, радостный ли день – трудно сказать. Василий Алексеевич Брагин пригласил Николая Николаевича и Надю в Тарусу для серьезного разговора.
– Рад видеть тебя, Козленок. Давненько мы с тобой не обсуждали последние политические новости, – сказал старик.
После обеда два плетеных кресла вынесли во двор и поставили в траву за домом посреди усадьбы.
– Здесь нам с вами будет просторно поговорить, – сказал старик Николаю Николаевичу.
Надя ушла в дальний конец, села на качели. Брагин любовался ею издалека.
– Хорошо сидит. Оттуда вид красивый открывается. Пусть смотрит. А мне пора уже смотреть прямо в небо.