– Феноменально, – сказал Прошин, – прекрасный ответ. Этот рисунок тоже пойдет на выставку. Придется переделывать расписку. Ниночка, – позвал он секретаршу, – заготовьте новую расписку, на шестьдесят четыре рисунка. А старую, что я сегодня утром подписал, уничтожьте.
В раздевалке Надя внимательно прочитала бумажку.
– Пап, а зачем они цифрами и прописью написали?
– Считают твои рисунки большой ценностью. Так же, как деньги. В бухгалтерии всегда суммы указывают прописью.
– Странно, – сказала Надя. – Я ведь еще только учусь и в основном пока для себя рисую. Разве это может быть ценностью, о которой надо писать прописью?
На улице Николая Николаевича и Надю ждали ребята. Они расположились на тротуаре вдоль решетки и нетерпеливо поглядывали на окна Пушкинского дома, пытаясь угадать, где происходит разговор их одноклассницы с дирекцией музея.
– Ну что? – первой подскочила Ленка.
Надя молча протянула ей расписку Прошина, Ребята, заглядывая друг другу через плечо, прочитали, что там было написано.
– Урра! – крикнули они, напугав очередь.
– Вот так, – засунув руки в карманы пальто с видом победителя, сказал Толя Кузнецов, – а то в порядке живой очереди.
– Захотим – и каждый день будем ходить без очереди, – вдохновенно заявил Чиз.
– Понятно? – спросил Половинкин у двух девчонок, проходивших мимо.
Те испуганно отшатнулись.
В последний день Николай Николаевич повез ребят на Черную речку. Они сели в трамвай около универмага «Гостиный двор», пересекли Невский проспект, проехали по мосту через Неву, трамвай втиснулся в узенькие улицы, часто меняющие направление, и загромыхал в тесном окружении домов. Надя смотрела в окно на вывески магазинов, театральных касс, дворы, в которых малыши катались на лыжах, газетные киоски и не могла отделаться от ощущения, что они едут куда-то не туда. Казалось абсурдным, что к месту дуэли Пушкина можно приехать на трамвае.
– Следующая – «Черная речка», – объявил вагоновожатый.
Но никакой речки не было видно. Кругом стояли высокие дома, поблескивали трамвайные рельсы, скользили автомобили, как и на всех других улицах Ленинграда.
– Сейчас мы у кого-нибудь спросим, – сказал Николай Николаевич. – Скажите, пожалуйста, – наклонился он к окошечку газетного киоска, – как пройти к Пушкинскому обелиску?
– Видите дом? – высунулась женщина наружу. – Поверните около него направо, пройдете дворами мимо котельной, через мост, через железнодорожную линию и там увидите.
Ориентиры показались Наде неподходящими: «мимо котельной, «через железнодорожную линию». Все эти приметы вместе с трамваем, на котором они приехали, разрушали представление о девятнадцатом веке.
Котельная, мост, железнодорожная линия – все это оказалось очень близко, и через пять минут ребята входили в небольшую осиновую рощу, в центре которой виднелась прямая стрела обелиска. Деревья стояли черные, одно лежало поперек дорожки, раскинув в снегу ветви. Старик и парень распиливали его пополам.
– Это зачем же вы? – спросил Николай Николаевич.
– Упало от старости, – объяснил старик. – Люди придумали, что деревья умирают стоя, а оно, вишь, умерло и упало. Хорошая была липа, – закончил он грустно.
Они отдохнули и снова приступили к работе. Буквально в двадцати–тридцати метрах от обелиска прогромыхала электричка на Сестрорецк, с другой стороны, натужно гудя, проехала машина, груженная трубами. Двадцатый век, оставив нетронутым лишь небольшой островок, где стояли когда-то друг против друга Пушкин и Дантес, обтекал его со всех сторон новыми домами, автомобилями, поездами.
Но птицы, не замечая этого и не обращая внимания на подошедшую экскурсию, перелетали беззаботно от кормушки к кормушке, которые были развешены на деревьях, звонко перекликались, выметали хвостами на снег легкую шелуху конопляного семени. И ребята, сгрудившиеся около обелиска, отгороженные черными стволами деревьев от трамвая, на котором приехали, от котельной с высокой трубой, от поездов, почувствовали себя независимыми от времени, как птицы, которых мог всполошить только выстрел.
Толя Кузнецов поднял сучок, взял его в руку, как пистолет, при молчаливом внимании ребят, Нади и Николая Николаевича отсчитал двадцать шагов.
– Кольк, стань там, – приказал он своему другу.
– Да-а, – протянул шутовски тот, – стану, а ты меня еще застрелишь.
– Стой молча, – сказал Кузнецов.
Недосекин подобрал на снегу небольшую ветку, отломил от нее сучок и тоже взял его в руку, как пистолет.
– Теперь давай сходиться, – сказал Толя Кузнецов.
– Только у них пистолеты дуэльные были, в три раза длиннее тех, что вы держите, – подсказал Николай Николаевич.
– Я сейчас принесу, – крикнул Чиз.
Он побежал к поваленной липе, отломал две длинные палки и принес их ребятам. Они вооружились по-новому, приблизились к условному барьеру, между ними осталось расстояние в десять шагов. Старик и парень прервали работу и подошли посмотреть.
– Неужели отсюда стреляли? – спросил Кузнецов у Николая Николаевича.
– Да, Дантес выстрелил примерно отсюда, кажется, одного шага не дойдя до барьера, чтобы первым нажать курок.
Кузнецов отступил на один шаг назад. Все равно расстояние казалось непростительно малым.
– А если руку с таким длинным пистолетом вытянуть, – сказал Половинкин, – то и вообще остается восемь метров.
– Это же просто убийство, – сказала Таня и беспомощно оглядела всех.
– Все ясно, – заключил Толя Кузнецов, – надо было успеть первым выстрелить. И Дантес на это рассчитывал. Нечестно, не дойдя одного шага, выстрелил, чтобы наверняка. Вот сволочь!
– Вот сволочь, – повторил старик и как-то странно шмыгнул носом. В морщинах около глаз заблестели слезы, он смахнул их и, повернувшись к ребятам спиной, зашагал к поваленной липе. Парень, ничего не сказав, двинулся вслед за ним.
Ребята замерли и с минуту не двигались и ничего не говорили. Слишком неожиданными были эти слезы. И когда снова раздалось жиканье пилы, Надя почувствовала, что и у нее дрогнуло что-то в душе. Звук простого инструмента, пилы, подействовал на нее, как самая трогательная музыка. Она отошла к ближней кормушке и, глядя вроде бы на птиц, а на самом деле в белое холодное небо, расчерченное голыми ветвями деревьев, сглотнула близко подступившие к горлу слезы. И от насилия над собой у нее защемило сердце, сделалось больно в груди.
Фибоначча
Сбои семнадцать лет Надя встретила с грустью. Никто этого не заметил, кроме Ленки. На день рождения пришли девочки, съели большой пирог, потанцевали, послушали музыку и разошлись не слишком поздно и не слишком рано – в половине одиннадцатого.
– Мама, мы с Ленкой еще немного посидим, – сказала Надя, – пусть свет везде горит: и в кухне, и в комнатах. Все лампочки.
– Зачем в кухне?
– Ну, в честь моего дня рождения. Хотя бы до двенадцати. Как будто все продолжается.
– Пусть, пусть, Наташа, – обнял за плечи жену Николай Николаевич. – Семнадцать лет человеку исполнилось. Такой яркий день.
Посмеиваясь, они ушли в большую комнату наводить порядок, а подружки с проигрывателем перебрались в Надину комнату. Все лампочки в квартире горели в полный накал, как бывает, когда в доме много гостей.
– Его ждешь? – спросила Ленка. – Как маяк оставила?
– Да. На всякий случай пусть погорит немножко. А то он приедет, увидит, что свет погашен, и постесняется зайти. Я была почти уверена, что он сегодня придет.
– Надо было позвонить, как я советовала, и пришел бы.
– Нет, звонить я не буду. Он не может не прийти. После того, как он хотел меня поцеловать, он же не может не прийти? Надо только ждать.
– Ждать, – безнадежным голосом произнесла Ленка. – Ты сколько уж ждешь? Больше полгода.
– По-твоему, это много?
– Не знаю. Я, наверное, не смогла бы, плюнула на него и закрутила бы кому-нибудь в отместку голову. Тем более, что у него жена и дочь.