Через два дня принёс безупречный бокс из оргстекла, в котором я и сработал свою диссертацию. Впоследствии я перевидал множество разных боксов подобного типа (о ламинарных мы тогда могли только мечтать!), но лучше не встречал ни наших, ни западных. Он учёл всё, буквально всё!
В другой раз мне потребовались лейтоновские пробирки, специальные такие, с плоским дном, на которое помещают стёкла с клеточной культурой. Их выпускала только французская фирма Pyrex. Он взял пробирку, покрутил её, похмыкал, изогнув кудрявую бровь… Через неделю принёс двадцать таких: «Ну, где твоя фирменная?»
Я таращился на пробирки, не веря своим глазам. И пока он не указал, не мог отличить в ряду идеально ровненьких ту самую, от фирмы Pyrex, – за которые, между прочим, наш институт платил валютой!
Он с удовольствием понаблюдал за моим оторопелым лицом и удовлетворённо проговорил: «Надо – ещё сделаю, у тебя их будет – жопой жуй!» Потом я узнал, что он сам (сам!!!) выдул их тут по соседству, в стеклодувном цеху неподалёку от нашего НИИ. Там выдували ёлочные игрушки: зайчиков всяких, мишек-лисичек… потом раскрашивали. Говорят, работяги очень его уважали, не только потому, что он подбрасывал деньжат – ребятам на выпивку, простой человек всегда распознаёт талант и руки настоящего мастера.
Был ещё случай: он виртуозно переделал обычный микроскоп в инвертированный (перевёрнутый – когда на стекло смотришь не сверху, а снизу). Это была фантастическая задача, и он с ней блистательно справился. Ему премию дали – четвертак. Вручали торжественно, на годовом собрании сотрудников НИИ. Он презрительно скривился, и от директора эта гримаса не ускользнула. После собрания он отыскал мастера за длинным праздничным столом, приобнял за плечо, склонился к уху – мол, что не так, Адамыч? «Да там одного полёта мысли на сто рублей!» – ответил тот.
Он мог сработать любую деталь, найти решение любой возникшей в процессе исследования проблемы. Это он придумал использовать модулан, эпоксидно-резиновую мастику, для вылепливания рук – вернее, для продолжения исчезающей руки… Вот уж где полёта мысли было на сто рублей: смешивая жёлтую и голубую пасту, он лепил кисти рук, формуя их под нужный инструмент, например под бритвенный станок, чтобы инвалид мог сам побриться. Помню эти заготовки на большом верстаке в его мастерской: рука для удержания ложки, рука для удержания молотка… Смотришь на это всё и чувствуешь себя в мастерской Создателя. Словно небесный горн ещё не остыл, словно продолжается работа по Сотворению мира. И красиво так вылепливал, тщательно, не топорно. Как это назвать сейчас? Протезированием? А может, продолжением тела или восполнением человека – в случаях, когда Господь недоглядел или откровенно схалтурил?
Кстати, он совсем не сторонился больных. Помню Гусейна, любопытного шустрого паренька, который заскакивал к нему «просто так». Цезарь Адамыч и чайку ему наливал, и печеньем угощал. У паренька отсутствовало ухо, но не вследствие болезни, таким он родился. И всё упрашивал Цезарь Адамыча слепить ему ухо, «как настоящее», а тот отмахивался: «Ты и так czarowny».
Гусейн и правда красивый: лет пятнадцать уже в стойкой ремиссии, вымахал в здоровенного лба, который достался в наследство Жорке и, кажется, выполняет его разнообразные поручения. Стоит полюбоваться на этого Ватсона, ей-богу: всегда в роскошном кремовом тренче, в дорогущей, купленной на Жоркины деньги, шоколадной шляпе-борсалино, из-под которой посверкивают жгучие глаза азербайджанского коммерсанта.
Признаться, я недоумевал – почему столь уникальный специалист, можно сказать природный гений, торчит в лепрозории на куцей зарплате и в ус не дует – в чём закавыка, ему что, большего не нужно? Был бы ленив – оно понятно, но работа у него была адова, каждая минута занята, рвали его на части, все отпуска и праздники летели к чертям. Был бы он алкоголик безвольный, которому некуда идти, неохота менять что-то, искать в жизни новый интерес… Словом, был бы он, как дядь Володя, наш дворовый певческий алкаш. Но Цезарь Адамыч спиртного в рот не брал и в наших институтских застольях практически не участвовал.
Одно время я был уверен, что, как ни смешно это звучит, он мог бы сам написать и защитить все диссертации, которые, в бытность работы в лепрозории, защитили с его помощью десятки сотрудников. Впрочем, с того дня, когда, разбирая бумаги после его похорон, мы с Жоркой обнаружили диплом с отличием об окончании Ecole d’Horlogerie de Geneve (на другое имя, которое оказалось запасным его именем, как протез из модулана, как восполнение человека, – а может, наоборот: знакомое нам имя и было восполнением?) – с того самого дня нам ничто уже не казалось смешным, мы ничему не удивлялись и ничем особо не восхищались. Ещё бы: обладатель Женевского клейма, символа наивысшего часового искусства, Цезарь Адамыч Стахура, или как там его звали по найденным нами документам, разумеется, мог сработать любой сложнейший инструмент для опытов по изучению проказы.