– Но… как же вы спаслись? – спросил Цезарь и смутился: вправе ли он – благополучный, относительно сытый, увезённый из этого горнила ужаса и смерти своим дальновидным отцом, – вправе ли задавать этот вопрос? Он ведь понятия не имел о том, какими путями люди бежали из гетто.
– Вышли по канализации, – кратко ответил мастер, – пока гетто горело. Немцы взрывали дома один за другим, улица за улицей – мстили за восстание… Брандкоманда и спренгкоманда работали день и ночь, всё вокруг пылало. Большую синагогу на Тломацке собственноручно взорвал Юрген Штрооп, он и командовал всей акцией. Кто прятался в подвалах, либо под взрывами гибли, либо там же задохнулись от дыма… Если кто показывался на поверхности, его убивали на месте… Всё это – грохот взрывов и пулемётных очередей, вопли, треск и жар огня – катилось лавиной в нашу сторону. И тогда я понял: сейчас или конец. Привязал Малку к спине, как африканки своих младенцев, выбрался наружу и на карачках пополз до ближайшего люка. Время рассветное, тёмное, хотя в огне всё полыхало, как при свете дня. Но повезло, дымом нас затянуло. Я поднял крышку люка, спустился вниз… И шёл, как горбун, брёл, с ребёнком на спине… в вонище, по колено в мерзкой жиже… Или полз, уже не помню, сколько часов.
– Вас могло завалить, – пробормотал Цезарь, – или залить сточными водами.
– Могло… – согласился мастер Якуб. – До меня кое-кто пытался выйти, но заблудился, остался там, в развилках канализации. Я просто переступал через мертвецов и шёл дальше, понимая, куда не надо идти… Были выходы, где я не мог открыть люк из-за наваленных сверху камней. Но, в конце концов, удалось выбраться. Видимо, под землёй мы находились сутки, потому что, когда я вылез наружу, был опять рассвет, и чистый холодный воздух хлестал, как из брандспойта. Я чуть сознание не потерял. И снова повезло: это было кладбище «Повонзки»… Я заполз в какой-то полуразрушенный склеп, мы там затихарились. Малка не плакала… Очень тихо сидела у меня на спине, хотя в пути за это время много раз обмочилась со страху. Я был весь мокрый… – Он улыбнулся: – Зато теперь ей слова не скажи: такая своенравная!
– Пане Якубе! Мне такой же чубчик, как у Витека! – напомнил малыш. Волновался: как бы за всеми этими скучными разговорами парикмахер не обрил его наголо.
– А как же! – отозвался тот, мягко поднимая ладонью подбородок мальчика. – В точности такой чубчик. – И повернулся к Цезарю: – Возвращайтесь в Валбжих, млодзеньче, уже до темноты сегодня вернитесь. Держитесь подальше от этого места и… будьте осторожны! – Это он уже вслед докрикнул: – Здесь полно шакалья, хотя грабить уже нечего!
И точно: развалины города, как наволочки вшами, кишели проститутками и мародёрами. Но даже и головорезам особо разжиться было нечем: всё разграбили бандиты высшего класса, немецкие специалисты по ограблению стран и народов. В руинах гетто не осталось даже золотых зубов в черепах убитых евреев. Приходилось грабить по мелкому – пальто, часы, пиджак…
Если какой-нибудь доверчивый дурак в сумерках забредал в эту вотчину ворья и бандитов, ему вежливо предлагали купить кирпич за сто злотых (тот кирпич, шановни пане, который не врежет вам в морду). Бывало, недотёпу-прохожего метров через триста задерживал другой лиходей, в свою очередь предлагая купить кирпич «наилучший и самый модный, не какое-то там барахло». И когда раздавался голос его товарища: «Янек, оставь пана в покое, пан разок уже купил кирпич», – продавец резонно возражал: «Так надо было нести его с собой, а не выбрасывать! Ну что, шановни пане, покупаете наш качественный наисвежайший кирпич?»
– Пожалуй, – кротко кивнул долговязый «пан» в смешных коротковатых штанах, послушно доставая из кармана последнюю купюру. Вместе с ней выпорхнула и голубком поплыла в воздухе реклама «Артыстычне кабарэ Фогг». Всё выглядело так, будто шёл человек по своим делам, думал о чём-то своём, а теперь изрядно напуган и хочет только одного: отдать всё, что осталось в карманах, только бы злодеи отпустили его живым.