Его тонкая кость и странная гимнастическая гибкость всегда вводили шакалов в заблуждение. Он не то чтобы хлипким казался, но и впечатление богатыря не производил. А напрасно: так, спустя несколько лет, и египетский солдат заносчиво и небрежно вёл его на допрос, даже закурить остановился, – о чём и пожалеть не успел: через минуту валялся со свёрнутой шеей, свинченной сильными руками часовщика.
Уплатив за товар, Цезарь послушно принял от Янека увесистый, действительно качественный кирпич с развалин старого варшавского дома; уж не от дедова ли дома на Рынко́вой?
– Береги его теперь, пархатый пан! – ухмыльнулся Янек. Кореш его одобрительно заржал. Они повернулись спинами к уже неинтересному им объекту («Гузар на гузар!» – произнёс Генка Позидис где-то совсем рядом, за плечом), и пархатый пан, даже не особо размахнувшись, точнёхонько припечатал кирпичом плоскую башку бандита. Та лопнула с крякающим звуком, выплюнув высокий алый фонтан крови.
Янек рухнул на груду кирпичей, смешно дёргая ногами, будто лёжа танцевал фокстрот. Второй блатарь мгновенно стал серым и недвижным, как могильный памятник. Секунды две, долгих две секунды он переводил взгляд с конвульсий умиравшего подельника на отрешённое лицо жида, на окровавленный кирпич в его руке… И длинной дугой жиганув через груду камней, исчез за углом сгоревшего дома.
А Цезарь аккуратно переступил затихшего Янека, чья кровь залила голубой листок рекламы «Smaczne dania, doskonała kawa. Każdego wieczora występuje Mieczyslaw Fogg z «Piosenkoy o mojej Warszawie», и пошёл себе восвояси…
Теперь уже он послушался совета подвальных крысятников: он нёс окровавленный кирпич с собой. Нёс прямо в руке, не потрудившись наклониться и заменить его другим, всем своим видом показывая шайкам мелькавших там и тут шакалов, что с готовностью пустит его в дело.
С этой минуты он был свободен: от привязанности к родному дому, от заботы о наследстве, от памяти сердца, от мечтаний, от планов…
Бездомный и нищий, случайно выживший на доброй чужбине, он шёл по разрушенным улицам родного города, под серым, слегка забелённым облаками родным небом, шёл в низовых облаках горелой вони, уже не глядя по сторонам.
Ему воняло…
Он ненавидел это место, эту землю, это небо. Ненавидел грандиозную могилу, в чей зловонный компост только что самолично вбил ещё одного мертвеца. Его сердце колотилось с неистовой, задыхающейся ненавистью. Ему воняло… Поверх горелой мертвецкой вони, несущейся с развалин, его окутывала иная – невыносимая душе, сознанию и чувствам – надмирная вселенская вонь…