Так или иначе, но патриотическое воспитание непременно соседствовало со словом «война». То есть если это патриотизм, он непременно связан с войной, а если не связан, то никакой это уже не патриотизм. Выражение «военно-патриотический» мы воспринимали как одно слово, в котором одно без другого не может существовать. Я никогда в те годы не слышала, чтобы назвали патриотом человека, который вырастил красивый сад на собственной земле или воспитал хороших граждан из своих детей. Какой он к чёрту патриот, если жив остался, да ещё и детей наплодить успел?! Вот если бы он пал смертью храбрых на поле боя, причём, бой может быть за что угодно и где угодно, или враги истязали бы его каким-то особо садистским способом, то это был бы стопроцентный патриот. Уж такой патриот, на которого всем следовало бы равняться. А в мирной жизни патриотизмом могли посчитать случаи особого увечья, когда в тракторе кто-то сгорел во время уборочной или с большой высоты упал, как в фильме «Высота». Такая вот странная нелюбовь к жизни и живым ради любви к Родине. У нас до сих пор многие граждане охотно рвутся на войну, особенно среди пьяных и безработных. Они любят часами возбуждённо галдеть, как могли бы в бою отличиться да показать там всем кузькину мать. Но в мирной жизни не способны ни превратить свою землю в цветущий сад, ни застроить её благоустроенными городами, даже себя в порядок привести не в состоянии. Потому что это для них не представляет ценности. Въелось в мозги идея о том, что для доказательства своего патриотизма надо непременно воевать с тем, на кого укажет направляющая сила. И все уверены, что патриотизм, любовь к Родине у нас надо кому-то непременно доказывать или демонстрировать. А что это за любовь такая? Бежать надо от тех, кто требует такой любви, пока не поздно. Это вам любой психиатр скажет.
Я помню слова из есенинской «Анны Снегиной» о войне «за чей-то чужой интерес», которая поэту «всю душу изъела»:
Но так может написать только побывавший на войне простым солдатом человек, и никогда так не скажет представитель стана великих полководцев.
– Вот послушайте, как красиво! – говорила нам Анна Ивановна на своём уроке, когда проходили творчество Есенина. – «Иду я разросшимся садом, лицо задевает сирень»…
Вы чувствуете, какая мелодия у стиха! Какой ритм!
– Угу, – отвечали мы, занимаясь своими делами: кто-то читал под партой вышедшего из опалы Булгакова, кто-то играл в морской бой, а кто-то списывал домашнее задание по алгебре.
– Этот стихотворный размер называется амфибрахий, что в переводе с греческого означает «с обеих сторон краткий», – с чувством объясняла нам Анна Ивановна, притопывая ногой на иктах, а мы сдерживали приступ хохота, потому что слово «амфибрахий» ассоциировалось у нас с каким-то гоголевским персонажем.
– А вот любимый поэтом анапест с ударением на третьем слоге. Этот размер он чаще всего использовал, – и Анна Ивановна наугад открывала «Пугачёва»:
Почувствовали разницу между этими размерами? – восхищённо спрашивала нас онакак истинный фанатик своего дела.
– Ага, – отвечали мы и лукаво спрашивали, как читается отрывок:
Тогда ещё не печатали маты в книгах, и мы хихикали при встрече в тексте «б…» и «х…». Да-а, было за что бояться Есенина советским царям, было за что его запрещать для изучения в школе…
Но это было в конце 80-ых, когда уже никто не настаивал на том, что смысл жизни советского человека заключается в борьбе за светлое будущее ценой своей жизни. А ведь очень хотелось застать его в настоящем и даже пожить в нём… Ну это уж совсем сверхдерзкое вольнодумство!
Когда к нам приходил Волков, мы учились ещё в начальной школе. Это было после кончины генсека Брежнева. Константин Николаевич показался нам очень взрослым, даже старым. И очень странным, словно из другого мира. Он тоже внимательно смотрел на нас, на наши бантики, косички и короткие чёлочки мальчишек, как будто глазам своим не верил, привыкая к новым условиям жизни, пытаясь в них сориентироваться. Казалось, что его глаза настороженно наблюдают за окружающим миром из-под низких выгоревших на солнце бровей, как из недоступного укрытия лесного зверя.