Он долго разглядывал непонятную надпись на марке, но так ничего и не разобрал.
— Какой она страны?
Глеб Салов склонился над плечом Димы, посмотрел, неторопливо доел кусок бутерброда — он вечно что-нибудь жевал, даже на уроках; ребята прозвали его за это «Хлеб с салом». Потом сказал:
— Это Ньясаленд… Где-то там в Африке или в Азии.
— Ньясаленд?.. А, это ведь английская колония в Центральной Африке…
Дима стал дальше листать альбом… Родезия, Золотой берег… Коллекция у Глеба была богатая.
Досмотрев до конца, Дима снова открыл страницу с треугольной маркой.
— Понравилась? — самодовольно усмехнулся Глеб.
— Ага… Сменяемся? — предложил Дима. — Даю за нее любые марки из моей коллекции.
Глеб хмыкнул.
— Из твоей коллекции… Знаешь, сколько эта марка стоит? Двадцать пять рублей! А у тебя в тетрадке пшик найдешь.
— Почему же? — обиделся Дима. — У меня есть перепечатка Франца Иосифа, острова Фиджи… У тебя, конечно, коллекция лучше. Так ведь я всего год, как собираю… Ну, будешь меняться?
— Нет, — отрезал Глеб и взял альбом из рук Димы.
Домой Дима возвращался расстроенным. И чего только задается этот Хлеб с салом. Сам позвал меняться, а потом стал нос задирать. Наверное, ему не меняться надо было, а пофорсить: вот какая у меня коллекция!
Что и говорить, коллекция у него, действительно, хороша. Вот эта, треугольная — ну и марочка! Двадцать пять рублей!.. Глебу можно — у него папа профессор и дает ему кучу денег на марки.
У Димы таких денег не было. Его отец погиб на фронте во время войны. Мать работала лаборанткой в научно-исследовательском институте. Зарабатывала прилично, потом еще пенсия. На жизнь вполне хватало. Но и лишнего не оставалось.
Словом, двадцатипятирублевая треугольная Ньясаленд была для Димы недосягаемой мечтой. Бесполезно было даже говорить с мамой на эту тему.
Все же за ужином он не утерпел.
— Знаешь, мама, какую я марку сегодня у Глеба Салова видел!
Он подробно описал все достоинства марки.
— И стоит всего-то двадцать пять рублей…
Мама ужаснулась:
— Двадцать пять?
— Но, мамочка, это же редкая марка… Вот если бы у меня была такая…
Дима печально вздохнул…
Чужой портфель
На другой день было воскресенье. Мама ушла очень рано: в институте велась срочная работа. Дима немного повалялся в кровати, потом встал, подошел к окну. Сыпал надоедливый мелкий дождь.
Было время идти к Леве Свирскому — они вместе делали уроки. Дима собрал нужные тетради и учебники, положил их в портфель и, накинув на плечи старый папин дождевой плащ, вышел на улицу.
На соседнем квартале находилась парикмахерская. Проходя мимо нее, Дима вспомнил, что мама еще вчера велела подстричься. Он зашел в зал ожидания. Народу было немного. Повесил плащ на вешалку, пристроил рядом портфель и стал ждать.
Очередь подошла быстро. Маленький парикмахер с замысловатой прической молча усадил его в кресло и накинул простыню. Затем он принялся с такой быстротой щелкать ножницами, что Дима не решался пошевелиться, опасаясь за свои уши. Раза два или три парикмахер отскакивал назад и, прищурившись, опять бросался к клиенту, словно тот мог сорваться с места и убежать. Наконец, он схватил бритву и, широко взмахнув ею, поправил несколько волосинок на висках.
— Освежить? — неожиданным басом спросил он, сметая волосы с Диминой шеи.
— Не надо, — покраснел Дима. Он никак не мог избавиться от детской привычки краснеть и очень сердился на себя за это. Старшекласснику можно бы научиться получше владеть собой.
Он заплатил, пошел к вешалке…
Лишь возле самого дома Левы Свирского Дима вдруг обнаружил, что взял чужой портфель. Правда, очень похожий на его — такой же величины, окраски — но все же чужой. Дима открыл портфель — может быть, там лежит что-нибудь, указывающее на владельца? Несколько книг, две чистых тетради. Отдельно в бумажке две сотенных… И больше ничего.
Пришлось возвращаться в парикмахерскую.
— Где ваши глаза были? — сердито буркнул маленький парикмахер, и Дима снова залился краской. — Приходил уже этот, с кем вы сменялись, целый скандал тут устроил. Как будто мы виноваты… Муся, где его адрес?
Муся — молоденькая уборщица с маленькими любопытными глазками и стоптанными туфлями на босу ногу, подала Диме смятый кусок бумаги. На ней было нацарапано карандашом: «Финударника, 37. Ткачук. А. С.».
«Финударника, 37» оказался покосившимся деревянным домишком с запыленными подслеповатыми окнами. Дима никак не мог найти вход. Он постучал в одно из окон. Через минуту отворилась еле заметная калитка в дощатом заборе, в ней появился мужчина в кителе. Одна его рука была в черной перчатке и без жизненно висела вдоль туловища.