— Рождают гром и молнии, — сказал Петр Иванович. — Лаборатория. Электрическая.
Я подумал — два шара-ока.
Иду по узенькой, каменной, изношенной временем лестнице — поднимаюсь внутри кубического объема церкви, прорезанного окнами без наличников, — иду в кабинет к профессору. Он уже узнал о моем появлении в его электрических владениях. Встречает на пороге небольшой сводчатой комнаты, внутри которой в полном достатке представлена самая обычная конторская мебель. Владимир Ильич Левитов, доктор технических наук, заведующий лабораторией высокого напряжения, — плотный, рослый, волевое и даже суровое лицо, в котором, на мое счастье, я все же прочитываю расположение к моему поступку, хотя и проник я в запретные научные владения.
— Хотите увидеть храм таким, каким он был?
Непонимающе гляжу на профессора.
— Разве возможно? Вахтер мне сказал, что ничего, к сожалению, не сохранилось, ни единой детали.
Профессор теперь с удовольствием глядит на меня.
— Хотите увидеть? — повторяет вопрос.
Что-то заведующий лабораторией замышляет, но что, не пойму.
Я кивнул — хочу. Как можно не хотеть такого? За этим и пришел, проник. Профессор показал рукой, чтобы я располагался в его кабинете, а сам ушел.
Окна кабинета были на две стороны: одно — на площадь Никитские ворота, другое — на улицу Герцена. На здании висела общегородская табличка, оповещающая о названии улицы и порядковом номере строения: «Ул. Герцена, 36».
Вернулся профессор, в руках — пачка фотографий.
— Вот! Извольте! — не без удовлетворения произнес он и хлопнул передо мной о стол фотографиями. — Чем не день свадьбы поэта!
Я разложил снимки, их было с дюжину. Профессор сел рядом, он торжествовал.
— Вот вам мраморные колонны с капителями. Росписи. Композиции фресок — праздник рождества Христова и Богоявления, по-моему. Резьба по дереву. Позолота. Апостолы и Святитель. Главный иконостас.
— Откуда у вас фотографии?
— Отыскали очень старые негативы. Сумели. Может быть, сделаем альбом. По-моему, Пушкин не дожил до изобретения фотографии года два или три.
Я перебирал четкие, хорошие снимки. Колонны. Пилястры. Большие свечи в больших напольных подсвечниках. К центральной части иконостаса — четыре ступени. Перед ступенями — тонкие перила с шишечками, очень напоминающие лицейские перила на лицейском крыльце. Над иконостасом, как и положено, вырезанный из дерева и позолоченный пучок солнечных лучей. Огромная люстра, и в ней длинные тонкие свечи. Я насчитал двадцать четыре свечи, это которые были видны. Так что люстра, будто цветущий каштан, цвела под пучком солнечных лучей.
— Подарите мне фотографии, профессор! Вы себе еще напечатаете.
Очевидно, в моем голосе столько было беспредельной просьбы, что Левитов сказал:
— Берите. Но за это вы возьмете меня к Пушкину на Арбат.
— Но вы можете ехать вместе с ним. Вы же сейчас хозяин Большого Вознесения!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И что же — катит по Москве свадебная в цветах карета. Звенят бубенцы, гремят колокольцы. Дорогу свадебной карете, ее бубенцам да колокольцам, ее праздничному вихрю. Пушкин и Наталья Николаевна — теперь госпожа Пушкина — едут, скачут от Никитских ворот, от Большого Вознесения на Арбат. Впереди уже проехали, проскакали Петр Андреевич Вяземский с одиннадцатилетним Павлушей и Павел Воинович Нащокин.
Квартира на Арбате готова к семейной жизни поэта.
Пушкин — магическое имя, — конечно, в одном фраке, потому что «пылкое воображение стоит шубы», а фрак, может быть, и нащокинский, в котором и сватался. Наталья Николаевна — лучезарная красота — укутана, увернута в пуховые шали и в голубого бархата шубку, спрятана от мороза и снега вместе со свадебным ожерельем. Глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные. Карин… Кариан… Наташа… Таша… Она же — сестра самой Дидоны. И миледи Байрон, а он Байрон Сергеевич… Только что так назвали, когда над их головами держали свадебные венцы и когда во все Большое Вознесение, среди колонн, горел, сверкал огромный венец огромной люстры.
А карета едет, кони бегут, выплясывают, колеса крутятся, гремят, поют бубенцы, и колокольцы-гормотунчики, и колокола где-то.
…Шитая золотом и серебром праздничная одежда церковнослужителей, пылающее многорядье золотых свадебных свечей, свадебные цветы и песнопения, сверкание начищенной меди и ароматных углей в кадилах и только что отзвучавшее во весь храм торжественное возглашение: «Спожити им в единомыслии… брак честне и ложе нескверное», и было преподано благословение: стена чистоты и жизнь целомудренная. Как-то наведутся теперь дни? У кого узнать, как надобно жить в единомыслии и целомудрии ей, совсем молодой барышне, с первым поэтом России? Потом она будет искать эту стену чистоты, будет стоять на коленях, жечь простую свечу перед иконой Божией Матери и молиться в этом же Большом Вознесении, в такой же зимний час. Стоять на холодных плитах храма, изнемогшая, отягченная несчастьем и не помышляющая о себе. А пока что на Наталье Николаевне счастливое свадебное ожерелье. Жемчужины приятно облегли шею — теплые, живые. И сопутствовали ей теплое, живое благословение и послушание.