Белым-бело на Арбате от снега, мягко блещут купола Николы на Песках. Где-то в окне промелькнул отблеск огня в камине, сверкнул уголок бронзовой рамы. Флигели, сарайчики, магазины, лавки, лотошники, торгующие золочеными орехами и детскими бумажными дудочками, стекольщики с «деревянными портфелями». Постовой в башлыке. Команда фонарщиков в ватных «пиджаках», фартуках, с ведрами, лейками и лестницами: им надо вычищать от снега фонари перед вечером, заправлять маслом. Дворники разравнивают ухабы. Где-то играет клавесин, где-то — гитара. Любопытные задерживаются — узнают сидящего в карете Пушкина. Да и как не узнать-то его, еще совсем недавно лихо, по-холостяцки разгуливавшего по Арбату и по Тверскому бульвару. Фанфарада!
Подъехали к дому. Их уже ждали: зажгли на крыльце бумажные шнуры — встречают молодых. Пушкин выводит из кареты, сперва на откидную лесенку, потом — на очищенное от снега крыльцо Наташу. Все любуются веселостью и радостью поэта и его молодой женой, «расписной картиночкой». Из сеней навстречу очень гордый, очень важный выходит с образом одиннадцатилетний Павлуша Вяземский.
— Ну что, мой распрекрасный, — говорит поэт. — Кажется, все ясно. — Пушкин хохочет: — Кончился тверской ловелас с чертовски черными бакенбардами. Кончился житель больших дорог!
А смеяться Пушкин умел и любил.
— Рассмеялся своим детским, звонким смехом, — вспоминает писатель Владимир Соллогуб.
— Смеялся заразительно и громко. — Это жена Нащокина Вера Александровна.
Поэт и драматург Алексей Степанович Хомяков:
— Когда Пушкин хохотал, звук его голоса производил столь же чарующее действие, как и его стихи.
Цыганка Таня:
— Как примется вдруг хохотать! Иной раз даже испугает просто… Прямо помирал со смеху.
— Он же был охотник до смеха. — Это Гоголь.
Сдерживается, но потом все же хохочет в ответ Павлуша, неизменный и самый юный друг Александра Сергеевича.
— Надеюсь, душа моя Павел, ты сегодня не будешь ни с кем боксировать?
Пушкин учил Павлушу боксировать, и Павлуша так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих боксировать. Вызывал даже во время танцев, и его перестали возить на семейные праздники.
В сенях с Натальи Николаевны раздевают пуховые шали, снимают бархатную шубку, и Наташа… как бледный цвет подснежный, на тонкой шее — жемчужины.
Когда потом ростовщикам будет закладываться все, Наталья Николаевна всегда будет сохранять свадебные жемчужины.
На маленьком темно-красном подносе подают Пушкину и Наташе бокалы с шампанским. Сейчас поднос хранится на царскосельской даче. Выпито первое праздничное шампанское, и поэт берет руки Наташи в свои. Не выпускает. Касается ее лица и целует в глаза, будто успокаивает после мороза и снега, свиста и крика кучеров, внимания улицы — фанфарады! Ему нравилось целовать ее в глаза.
Да, она все имела в себе и в муже, но она этого тогда не понимала так, как поняла потом, когда до конца своих дней, сколько бы лет ни прошло, продолжала возлагать на себя смирение, чтобы ни грехов, ни страстей и чтобы никакого нечестия сердца.
Павлуша шагает, провожает в комнаты «во второй этаж» поэта и его жену «в щегольскую (это с точки зрения Павлуши), уютную гостиную». Наталья Николаевна освобождает трен — шлейф, который был заколот для езды в карете, и трен раскрывается у ее ног.
…Неслышным шагом, легче снега, легче времени входит и пушкинская муза. Она знает, что Пушкину уже предсказано магическим шаром-оком, что «умрет от своей жены».
— Будь молода, потому что ты молода, и царствуй, потому что ты прекрасна, — говорит поэт жене.
Все внимание сейчас подарено только ей одной. Муза не вольна сейчас над поэтом.