Ах, на Арбате, возле МИДа, стоит старинный особняк. Стоит, как и стоял когда-то… Перекресток времен.
ЭПИЛОГ
Мальчишник — это не только предсвадебная встреча друзей, «холостая шайка», это постоянство мужской дружбы, союза, возникшего большей частью с молодости и скрепленного совместным возмужанием. Это сближенный удел, безотчетная симпатия. Это когда «прилетают сани с колокольчиком», а в санях — твой друг. «Храните, о друзья, храните ту ж дружбу, с тою же душой…» — сказал Антон Дельвиг, любимец товарищей.
Пушкин оберегал дружество, глубоко переживал потери. «Шести друзей не узрим боле, они разбросанные спят — кто здесь, кто там на ратном поле…», томился невозвратностью молодости: «Скажи, куда девались годы… Где ж молодость? Где ты? Где я?» Как ему необходимы были друзья. Не обязательны частые встречи с ними, важна была непрерывность сознания, что друзья есть, что они живы и что тебя связывают с ними нити, по которым идет непрекращающийся магнетизм от тебя к ним и от них к тебе. Согрев души. Цепь жизни. Единая. Кюхельбекер в ссылке, в Сибири, до самой смерти жил «по старым заветам прежнего Лицея». Пушкин был вдохновителем сходок друзей-выпускников лицейского союза, лицейской республики. Возбуждал в «ином остывающем сердце память и чувство прежнего времени», как скажет потом «незабвенный» директор Лицея Егор Антонович Энгельгардт. Пушкин считал, что и последний лицеист, кто переживет всех, все равно должен праздновать лицейскую дату. Один. Последний. Возможно ли это? По силам ли каждому? Все от всех передано, завещано одному. Вся семья друзей из далека в далекое, из настоящего в прошлое, из прошлого в настоящее. И в будущее. Последним «пушкинским лицеистом» оказался князь Горчаков.
Погибший Лермонтов — он лежал под проливным дождем на руках друзей? К сожалению, все-таки нет. В юности у Лермонтова не было Дельвига, Пущина, пылкого и отчаянного Ивана Малиновского, лицейского старосты Яковлева не было, который до конца жизни хранил архив друзей: стихи, письма, протоколы лицейских годовщин — и потом, уже умирая, передал архив Федору Матюшкину. Данзаса на дуэли не было. Был Алексей Столыпин, но Данзас ли это, который всю жизнь мучился гибелью друга. Были Аким Шан-Гирей, Алексей Лопухин — брат Вареньки, Святослав Раевский, игравший «не малую роль в судьбе поэта», крестник Елизаветы Алексеевны Арсеньевой (распространял в списках стихи «Смерть поэта»), были Левушка Пушкин, Михаил Глебов, Руфин Дорохов, но все это разрозненные единицы: братства не было. Лермонтов, прошедший войну, командир отчаянной сотни, человек с самыми высокими понятиями чести, долга, товарищества, остался, по существу, одиноким странствующим офицером. И в жизни, и в произведениях. Соедини судьба Пушкина с Лермонтовым, старшего и младшего, все у младшего, может быть, сложилось бы по-другому.
Во мне низвергаемое чувство мальчишника поселил Пушкин. Необходимость видеть, чувствовать «семью друзей», «хранительные сени», «дубравные своды» (и перед нашей школой на берегу Москвы-реки стояли и до сих пор стоят дубравные своды, только нашей школы давно уже там нет). Поселил желание неизменно любить «праздник молодой», «чувство прежнего времени», «прежнего радушия». Не сразу поселил — год от года чувство возрастало, крепло, делалось цепью жизни. Единой. И, может быть, мне Пушкин прежде всего чрезвычайно и дорог вот этим своим мальчишником и мальчишеством. Дорог тем, что «любил своих друзей за дружбу», как отметит Соболевский.
Я не мыслил жизни без друзей юности, как, впрочем, не мыслю и сейчас, хотя ребят почти уже не осталось, я имею в виду мальчишек. Нет их больше. Война унесла их и не война. По-разному. Если есть друзья — и ты есть, живут они — и ты живешь, и твое время живет. А то может быть так — ты живешь, а твое время умерло, ушло с друзьями, и на тебя одного опустится, ляжет груз совместно прожитых лет, всего, что было. Ляжет сознание, что ты последний с этим непомерным грузом, для тебя непомерным. На днях подумал, и сделалось страшно: не остаться бы последним с воспоминаниями, с письмами и фотографиями, с последним телефонным звонком, с последней «братской трапезой».
Егор Антонович Энгельгардт, выпуская в жизнь лицеистов, напутствовал их словами: «Храните правду, жертвуйте всем за нее; не смерть страшна, а страшно бесчестие; не богатство, не чины, не ленты честят человека, а доброе имя, храните его, храните чистую совесть, вот честь ваша».