Глаза были закрыты.
Я пыталась открыть их, но веки были как тяжелые плиты. Я чувствовала, как тяжело опускаются, как будто кто-то держал их на весу, заставляя скрывать то, что происходило вокруг. Но и без этого я знала — всё было черным, размытым, неясным.
Голова несносно трещала.
С каждым мгновением внутри нее что-то гремело, как раскаты грома. Мозг словно бился о стенки черепа, пытаясь выбраться, но не находя выхода. Я ощущала, как пульсация накатывает снова и снова, и не могла избавиться от этого боли, будто она была частью меня, встроенной в каждую клетку.
Было очень плохо.
Как будто все силы ушли, и я осталась пустой, измотанной оболочкой. Тело не слушалось, руки и ноги не поднимались, а дыхание было затрудненным и коротким.
Хотелось пить.
Не просто пить — жажда была мучительной, глубокой, как пустота, которую невозможно заполнить. Я пыталась сжать губы, но все равно ощущала эту неизбежную потребность. Вкус сухости в горле был невыносимым. Я хотела пить что-то холодное, чтобы охладить этот внутренний огонь, что разжигался где-то внутри.
Жажда не оставляла меня. Она пронизывала меня насквозь, с каждым мгновением становясь всё сильнее, заставляя сердце стучать быстрее. Я пыталась понять, что происходит, но мысли путались, как сухие листья, несущиеся в тумане.
Мир вокруг был бесформенным, сливался в одну темную массу, и я не могла найти в нем ни точки опоры, ни смысла. Я не знала, что мне делать, как двигаться, или хотя бы где я нахожусь. Ощущения стали размытыми, как тени на стенах, которые никогда не определишь точно.
Я попыталась хотя бы пошевелить пальцами, но мои конечности казались тяжелыми, как камни. Боль, как и раньше, не отпускала, а с каждым движением она становилась только более острой.
Вдруг я почувствовала, как что-то холодное и жесткое коснулось моего тела. Это был не воздух, не пространство, а ощущение присутствия чего-то чуждого, подавляющего. Что-то, что не отпускало меня, что-то, что диктовало мне, как себя вести.
«Ты не уйдешь,» — шептали его слова в моей голове, как шершавые тени, заставляя каждый нерв сжиматься в страхе.
Мир снова стал темным, и я не могла понять, где начинается этот новый кошмар и где я заканчиваюсь. Всё сливалось в одно чувство: отчаяние, бессилие и безысходность.
- Она жива.
Эти слова звучат, как невероятное откровение, как холодный, но яркий свет, который прорезает темноту. Я едва осознаю их смысл, будто они до конца не укладываются в мой разум. И все же — она жива.
- Невероятно.
Эти два слова, произнесенные с изумлением, эхом отдаются в пустоте, отзвуки которых уносят в сторону любые сомнения. Как возможно, что я... что я всё еще здесь? Но вот я лежу, и кто-то говорит об этом, словно не веря в то, что происходит.
Но как?
Вопрос невыносимо тяжел, потому что я сама не понимаю, как это возможно. Мои силы иссякли, мир был поглощен тенью, и теперь, когда я начинаю осознавать своё тело, оно не кажется мне живым. Оно скорее как оболочка, оставшаяся после чего-то большего.
- Ваша милость?
Голос раздается рядом, с нотками уважения и тревоги, как если бы я была чем-то ценным, но не до конца понятным. Тон его звучит так, словно обращаются не к человеку, а к чему-то мистическому, сверхъестественному.
- Вы слышите? - Она жива.
Теперь этот голос стал более настойчивым, как будто пытается напомнить мне, что я здесь, что я существую. Я пытаюсь сосредоточиться, заставить себя понять, что происходит, но мир вокруг меня продолжает быть размытым, как сон, в котором сложно держать фокус.
И всё-таки я жива.
Я медленно моргаю, будто заново учусь управлять своим телом. Веки тяжёлые, а зрение затуманено, но я всё-таки различаю силуэты. Кто-то склонился надо мной — чёрные очертания на фоне чего-то неясно светлого.
— Ваша милость? — повторяет голос, теперь более мягко, почти умоляюще.
Я слышу дыхание. Чужое и своё. Моё прерывистое, как будто я только что вынырнула из глубины. Чужое — сдержанное, но напряжённое.
— Где… — голос мой слаб, почти чужой. Я не узнаю его.
— Вы в безопасности, — говорит тот же голос.
Сознание цепляется за его слова, и с ними в мою реальность врывается боль. Тело отзывается на каждое движение тысячами невидимых игл, но я заставляю себя двигаться. Кончики пальцев дрожат, но я чувствую: прохладная ткань под ладонями, едва ощутимое дуновение воздуха.
— Не двигайтесь, — кто-то склоняется ближе, и его лицо постепенно обретает чёткость. В глазах тревога, а в голосе странная смесь облегчения и напряжения.
Я дышу. Вдох. Выдох. Мышцы откликаются медленно, но я всё ещё здесь.
— Что… произошло? — мой шёпот разносится по комнате, как эхо. На мгновение его взгляд опускается, будто он подбирает слова.
— Вы… вернулись, — наконец произносит он.
Возвращение. Это слово гулко отзывается в моём сознании, но я не могу сразу понять, что оно значит. Вернулась откуда? Из смерти? Из тьмы? Из чего-то, что было дальше, чем сама реальность?
Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить. Тени. Леденящий холод. Голоса, зовущие меня. И что-то ещё… что-то важное.
Но память ускользает, оставляя лишь чувство, что я прошла через нечто необратимое.
Я ощущаю, как сердце пропускает удар.
Когда следующий раз я открыла глаза, боль уже не была такой невыносимой. Она всё ещё присутствовала — но теперь это было скорее далёкое эхо, приглушённый отголосок страданий, чем раскалённый металл, сжимающий моё тело.
— Воды… — просипела я, и даже этот звук дался с трудом, словно голос принадлежал не мне.
Чьи-то заботливые руки поднесли к моим губам чашу. Вода коснулась моего языка, холодная, живая, дарящая забытое чувство облегчения. Я жадно сделала пару глотков… Как хорошо.
Тело отозвалось на эту простую милость, будто само понимало, что теперь можно дышать легче, можно хотя бы немного отпустить страх.
— Миледи, как вы себя чувствуете? — голос был мягким, с лёгкой нотой тревоги.
Я повернула голову. Рядом стояла женщина — невысокая, средних лет, в тёмном простом платье. Её добрые глаза внимательно изучали меня, а на лице читалось облегчение.
— Лучше… — прошептала я.
— Я сейчас позову целителя! — быстро ответила она, выпрямилась, словно готовясь к действию, и выбежала из комнаты.
Я осталась одна, вслушиваясь в тишину. Она не была гнетущей, но в ней чувствовалось что-то странное, как будто мир ещё не до конца решил, кем я теперь стала.