Майке сделали обезболивающее. А еще у Майки низкое давление, скорее всего – низкий гемоглобин. Хорошо бы проследить – она вообще ест? Приехали. А еще злая врачиха сказала, что у нее сегодня три таких выезда к несовершеннолетним в обмороке. Одна была беременна – уж извините доктора, но как здесь не злиться? Но к задохлику-Майке обязательно-преобязательно нужно приглядеться. Если завтра с утра их не будет в поликлинике, то доктор прямо завтра к вечеру подаст сведения о том, что у приемного ребенка ненадлежащий уход и неудовлетворительное состояние здоровья. Вот так. Мишке еще ее и нянчить? Ну уж нет.
Майка рассказывает: «Я его ударила»:
"Миша мне сказал, что по врачам со мной ходить, конечно, не будет. Я же полностью дееспособная — вперед! И злобненько так: «По гинекологам особенно некогда». Если бы так кто другой подковыривал, я бы даже внимание не обратила. А перед Мишкой неловко — ну зачем ему знать, что я неправильная. Мало что некрасивая, так еще и почти не девчонка, чёрте-что какое-то… Ну неважно. А он так усмехнулся и посмотрел на меня так — шмакодявка.
Пойду, конечно, сама. Я бы его даже и не просила по таким врачам ходить. Что я, совсем дура? Сейчас, после укола, немножко отпустит. Потом сварю себе кашу овсяную на воде – очень болит, ничего другого есть не смогу. Да и съем-то всего ложки три.
И тут мой принц, то есть тот, кого я раньше считала моим принцем, мне говорит:
- А ты для чего себя так довела? Или понравиться хочешь извращенцу какому, кто деток-дошкольников предпочитает?
Ну придурок же! Нравится ему меня дразнить. Чего я завелась?
- Нет, – говорю, – хочу понравиться тому, кто, наоборот, предпочитает сисястых блондинок постарше!
Ой, зря я так! Ну, дура же я. Только как будто в квартире перемирие установилось. Договорились: не видимся, не ругаемся, не троллит меня. И тут Мишка выдает:
- Прицепилась к нам, присосалась как паразитка.
Да не он первый мне это говорит! Ну чего я сорвалась?! Ну я же спокойная. Я же взвешенная. Ох, и опозорилась я. Орала, ревела! Дура я! Даже укусить и ударить хотела. Но он далеко стоял. Я бы не успела подбежать и ударить – он бы понял и подготовился – не дал бы ударить.
- Присосалась! Да, присосалась! Давай, смейся надо мной! А у меня родители алкаши. Сдохли они! Сдохли! А в детдоме пожить не хочешь? Когда тебя каждый пинает? А?! У меня ребра несколько раз были поломаны! Меня в живот били так, что кровью срала! Меня подушкой душили, мою еду выкидывали…
А потом я еще что-то орала. Наверное, матом орала! А когда устала орать, Мишка мне и говорит:
- А что у тебя с отцом моим?
- В смысле?
- Ты с ним спишь. Олеся говорила.
Опа! Мишка, что, с дуба рухнул? Он за что с дядь Валерой так? Не спросил. Сказал: «Ты спишь».
И я его ударила. Подошла и ударила. Сколько было сил. Звезданула в ухо кулаком. Ударила и смотрю ему в глаза. Если бы мне еще утром сказали, что я его ударю, я бы не поверила. А вот – ударила. Хорошо так. Весь вес в удар вложила. Он большой, но от моего удара качнулся. Если бы я его не любила, то, наверное, била бы еще. Или глаза выцарапала. А так – не могу больше. Плакать хочу. Но смотрю на него и не плачу. Тихо так шиплю?
- Ты, Миша, ****?
А он мне говорит спокойно так:
- Да, я сегодня **** с Леськой, а ты с отцом?
- Ты чего так, трата-та-та, ты тра-та-товская[1], Михаил Валерьевич!
И Мишка мне рассказывает, что недавно он слышал как я с губернатором разговариваля в его кабинете. Я у моего принца спрашиваю: мы разговаривали или еще что делали? И Мишка повторяет слово в слово наш разговор.
- И что? – спрашиваю.
- А то, – говорит Валерьевич, – что уже и сплетни о вас ходят.
Ну всё, нет больше моего терпения. Он думает, что это я сегодня сквернословила? Так, вот, мальчик из хорошей семьи, сейчас я тебя познакомлю не с английским (нет, с английским тебя Леся твоя знакомит), я тебе сейчас русский преподам. Материла я его так, что Мишка кое-какие слова переспрашивал. Начала я с семикратного загиба Петра Первого, а потом объяснила кого ему не надо слушать:
- Если твоя старая шмара, распускает разные ****, то ты, трата-та, подумай о своем отце, и о своей матери! Бывают же такие подлые дети, что так о своих родителях говорят.
А потом я остановилась, вспомнила еще несколько знаменитых матов и Мише сообщила. А уже потом, после всех этих «потом», говорю: