По-русски господин Брандт говорил очень хорошо. Иностранца в нём выдавали некоторые типичные немецкие жесты и произношение вроде «актуальний» вместо «актуальный» и «ривок» вместо «рывок». Звук «ы» тот ещё крепкий орешек! Так просто, с наскока не даётся никому! Спроси у Вальтера про самую любимую букву в русском, должно быть, он наверняка назвал бы «р» без промедления. Он заметно выделял этот яркий и хищный звук, говоря по-русски, но слабо грассировал переходя на немецкий.
Ему не требовалось ни кричать, ни повышать голос, если он был чем-то недоволен или сердился. Наоборот, Вальтер начинал говорить глубоко, низко, а звук голоса будто понимался из самой его массивной груди, собирая по пути всю силу. В такие минуты в его немецком непривычно трепетала «р» в каждом слове.
Как меня приводил в восторг его родной немецкий! А как притягательно он сводил губы на словах «zum», «rum» и подобных им. Я старалась улавливать все детали, все тоны, интонации и позднее исправляла в своей речи, приближаясь к нужному акценту. Ни один курс фонетики не стоил одного дня бок о бок с господином Брандтом. А уж тембр его голоса я бы различила в любом многоголосье. Когда же Вальтер говорил о чём-то не очень приятном или тяжёлом, он поводил одним плечом и кривил уголок губ. А если его что-то искренне забавляло, обычно он сдержанно улыбался, почти не размыкая губ, зато глаза отражали его заинтересованность.
Знал бы он, что он делает с моим хрупким сердцем в такие мгновенья! Я бы всё отдала, только бы всегда видеть господина Брандта в хорошем расположении, а лучше всего — быть той самой причиной приподнятого настроения. Он словно стеснялся открытой улыбки или смеха, тогда как Макс только не валялся по полу, когда что-то его забавляло — вовсю отдавался хохоту, хлопая себя по бёдрам.
Господин Брандт редко смотрел мне в глаза. Но если его взгляд встречался с моим, обоим от этого становилось неловко. Или мне только чудилась эта глупость? Мы оба словно терялись — такой интимной и неловкой казалась зрительная связь. Не знаю, что заставляло его прятаться, но про себя я всё понимала — ужасно боялась, что глаза выдадут мою любовную тайну при неосторожных переглядках. Он то смотрел вдаль, то на манжету пиджака, то на бумаги и мог совершенно внезапно перевести взгляд прямо мне в глаза и снова равнодушно и скоро отвести.
Он всегда говорил со мной только по-немецки даже если рядом был Макс и не считал это неприличным. Спокойный голос внушал мне уверенность — надо мной не засмеются из-за ошибки или забытого слова. А я всякий раз держалась так, будто сдаю самый сложный экзамен.
Брандт напоминал мне самого привлекательного преподавателя, к которому хочется прилипнуть с любым вопросом, любой мелочью, лишь бы только он уделил внимание тебе. Но так боязно. Кажется, что он скажет мне, если я сверну разговор или начну диалог на другую нерабочую тему:
— Зачем это, Маргарита? — с укором спросит Вальтер и навсегда отобьёт желание смешивать темы. — Какое это имеет отношение к задачам?
С каким вопросом я бы пришла к нему? И когда? Рабочий день завален рабочими делами: встречами, переговорами, выездами, сопровождениями, под конец — припорошён деловыми документами. Мои наивные вопросы могли бы даже смутить его и невольно отвлечь от офисной рутины. Но только я решалась пойти поболтать с ним, пригласить на кофе-брейк, как что-то случалось: прибегала с заданиями Леночка, заваливался балагур Макс, Дора жаловалась на что-то или заявлялся сам Вальтер. Конечно, с работой. Давал мне указания. Тогда, первое время, мне стоило немалых сил собраться и внимательно слушать его, не угукать и не агакать каждые две секунды во время его пояснений. Когда он уходил, я бросалась на задания с отчаянием и азартом бравого солдата в рукопашном бою. Никаких перерывов и отвлечений! Если Брандт сказал подготовить бумаги к 15 часам, в 14–55 он должен увидеть меня на пороге их кабинета…
Глава 12. "Что вы делаете в выходные?"
Однажды у меня всё же появился шанс начать своё культурологическое нашествие на бедного, ничего не подозревающего господина Брандта.
Я была у них и вычитывала пресс-релиз Макса, пока тот по-русски делился читательскими находками с Вальтером:
— Нахохотался на год вперёд, не шучу.
— Напиши мне название. Звучит забавно, но серьёзно.
— Да я понял, что это — годная штука уже в самом начале, — Зенф потянулся за бумагой. — Ну, сам посуди: рассказчик — мастер по ремонту телевизоров, ещё и это сборище на Венере! Всё, больше ни слова не скажу, читай сам. Вот.