Сильвэн незаметно отошел от окна, не выдав своего присутствия. Было воскресенье, и Каролина, лишенная Фафы, кормила полдником малышей. Встревоженная пронзительными воплями старших, игравших в саду, она попросила Сильвэна пойти посмотреть, что там творится. Диана, падая, разбила коленку об острый камень, и по ноге ее текла кровь. Рана была поверхностная, но ее надо было промыть. Диана, подволакивая ногу, оперлась о его плечо, и они вернулись так в дом — Сильвэн поддерживал ее, обхватив рукой за талию, сзади шли близнецы. Он промыл ей коленку и наложил пластырь. Она ему не мешала, морщась от жгучего дезинфицирующего средства, а затем поблагодарила, голоском хорошо воспитанной девочки. Наступал вечер, и сама Каролина настояла, чтобы Сильвэн отвез ее на машине домой. Диана уверяла, что прекрасно сможет дойти пешком до авеню Сегюр, но тем не менее послушно села в машину. Она была бледна и выглядела усталой. Сидя за рулем, Сильвэн увидел, как она засунула большой палец в рот, откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза. Ее левая рука лежала на бедре, и Сильвэн обратил внимание на ненормально короткие ногти — изгрызенные ногти маленькой ручки с тонким младенческим браслетом на запястье.
Лежа с открытыми глазами в полумраке комнаты, освещенной луной, Сильвэн долгое время пытался уснуть. Он решил не зажигать настольную лампу и не читать, чтобы не разбудить Каролину, спавшую рядом с ним. Он попытался отогнать свои мысли от Дианы, размышляя о пунктах выступления, которое готовил для министра на конгресс, планируемый на следующей неделе в Брюсселе. Напрасный труд: Диана выплывала вновь, непотопляемая, неотвязная, между колебаний курсов европейских валют и предполагаемых сделок для сужения различий между ними; Диана вырастала надо всем этим, заполняя собой все пространство. Даже воспоминание о лодке и о маршруте, который надо проложить от Санда на Шозе до англо-нормандских островов, — этой мысленной навигации, к которой Сильвэн иногда прибегал и часто с успехом, чтобы расслабиться, когда испытывал тревогу, на этот раз не помогло. Диану не могли прогнать расчеты треугольников местоположения, поправок на снос, маневров в узких проходах между островками, предосторожностей для избежания подводных камней, рифов и мелей, не говоря уже об ориентации по вехам и бакенам. Диана выплывала из волн, отражалась в море, в небе. Она не выходила у Сильвэна из головы, вызывая память о его наслаждении, одновременно целиком и по частям — ее запах, шершавость детской кожи; он видел вену на прозрачном тонком запястье, угол колена, локтя. Полуоткрытый рот с прикушенной нижней губой; ее маленькие, высоко посаженные, дрожащие грудки, ямочку на щеке, когда она смеялась, и этот жест — машинальное, так часто повторяемое движение шеей, чтобы отбросить подальше от лица волну непослушных русых волос. Его пальцы ранили воспоминание о хрупкой талии, изгибе поясницы, маленьких округлых ягодицах, длинном веретене бедер, костистом и мягком утесе лобка, выпуклого на впалом животе с такой жесткой стенкой, что он рельефно выделялся, когда, потянувшись к нему, приподнявшись, ища его член, она находила его, захваченного и погруженного в самую глубину ее самой.
Хотя Сильвэн провел целый вечер, ни разу не подумав о ней, поглощенный счастьем нового обретения Каролины, теперь Диана больше не отпускала его и не давала спать, а ведь он никогда в жизни не страдал от бессонницы. Фосфоресцирующие стрелки будильника показывали четыре часа, и небо уже бледнело над деревьями. Сильвэн, в состоянии сильного возбуждения, почувствовал, что сходит с ума. Даже присутствия Каролины было недостаточно для изгнания дьявола из этой кровати, где зародилось мучившее его колдовство; Диана оставила там свой след. Сильвэну даже показалось, что подушка, в которую он зарылся лицом, как плачущие дети, сохранила в своих перышках лимонный запах девочки. Да, он сходил с ума. Он не только оказался несколько часов назад бессильным с женщиной, которую любил больше всего на свете, он теперь возбудился, как дикарь, всего лишь при назойливом, неотвязном воспоминании об этой Диане, которую ненавидел.