— Дрянь!
— Что? — переспросил Тодд, незаметно потирая руку.
— Думаешь, мне никогда не хотелось завести приятный летний романчик? Думаешь, мне не хочется валяться у бассейна и держаться за руки с каким-нибудь симпатичным парнем, с которым я только вчера познакомилась? Так почему получилось, что всем этим занимаешься ты, а я целыми днями торчу в вонючем госпитале для инвалидов и слушаю истории о том, как они потеряли руки и ноги?
— Я думал, тебе нравится твоя работа.
— А какое значение имеет, нравится она мне или нет? У меня что, есть выбор? Мне все равно придется ее делать, пока у тебя не появится идеи получше.
Тодд не знал, что на это ответить. У него не было идеи получше. У него был только огромный долг перед Кэти, который он никогда не сможет ей выплатить. Тем более сейчас, когда он вот-вот объявит себя банкротом.
— Это не летний романчик, — пробормотал он скорее себе, чем жене.
Кэти расхохоталась, будто получала от всего этого удовольствие.
— Только позволь напомнить тебе одну вещь, — отсмеявшись, сказала она. — Лето уже почти кончилось, если ты сам еще не заметил.
Ларри Мун подходил к дому сорок четыре по Блуберри-Корт, чувствуя во рту неприятный кислый вкус. Ему делалось дурно при одной только мысли о том, что сейчас предстоит. Если бы Ларри вдруг придумал способ, как этого избежать и при этом продолжать жить в мире с самим собой, он стал бы счастливым человеком.
Но другого способа не существовало. Один раз ему уже пришлось пережить подобное после выстрела в Антуана Харриса, и он хорошо усвоил тот страшный урок. Наверное, даже самым близким друзьям Ларри было бы нелегко в это поверить, но в глубине души он никогда по-настоящему не жалел, что нажал в тот день на курок. Он, разумеется, совершил трагическую ошибку, но даже на краю могилы твердо сказал бы, что совершил ее честно. Он видел тогда мужчину с ружьем, а не мальчика с пластмассовой игрушкой, и поступил соответственно — так же, как поступил бы на его месте любой коп. И сколько бы раз Ларри заново ни прокручивал в голове это событие, он не находил способа избежать рокового выстрела. Для этого на его месте должен бы был оказаться совершенно другой человек.
Но вот извиниться потом он был обязан. Он мог бы наплевать на советы адвоката, прийти к родителям мальчика и рассказать Ронолде Харрис, как он скорбит о ее страшной потере и как сожалеет о том, что стал ее причиной. Возможно, она захлопнула бы дверь перед его носом, или назвала его расистом, или даже плюнула бы ему в лицо — ну и что с того? По крайней мере, он попытался бы, а это все-таки лучше, чем хранить молчание и вести себя так, будто смерть мальчика ничего для него не значит и он беспокоится только о спасении собственной шкуры.
Но тем не менее просить прощения у Ронолды Харрис — это одно, а у Ронни Макгорви — совсем другое. Ронолда была ни в чем не повинной женщиной, которой он принес безысходное горе. А Ронни — это Ронни, мерзкий извращенец, втянувший мать в свои гнусные проблемы, не имеющие к ней никакого отношения. Если бы не он, у Ларри не было бы причин стоять с мегафоном перед домом несчастной старухи.
«Это ты убил свою мать, ты, а не я!» — хотелось крикнуть ему.
Но Ларри знал, что этот путь ведет в тупик, и твердо решил, что не позволит себе перекладывать вину и заниматься самооправданием. Пусть Ронни сам разбирается со своей совестью, если она у него имеется, а Ларри готов отвечать за ту роль, которую он, несомненно, сыграл в смерти миссис Макгорви.
Он нажал на звонок и внутренне подобрался, готовясь к моменту, когда Ронни откроет дверь. Ларри не собирался жать ему руку и произносить прочувствованные речи. Он собирался только посмотреть извращенцу в глаза и сказать: «Я сожалею о твоей потере». Вот и все, и ни слова больше. А потом развернуться и поехать домой.
Ларри позвонил еще раз, но никто так и не открыл, хотя в окнах на первом этаже горел свет. Будь это любой другой дом, он отправился бы восвояси. Но решение прийти сюда стоило Ларри слишком дорого, и ему даже страшно было думать, что завтра придется пережить все эти мучения еще раз. Он дернул за ручку, и дверь приоткрылась достаточно, чтобы он смог просунуть голову внутрь.
— Ронни! Это Ларри Мун. Я пришел не для того, чтобы ссориться.
Может, он спит? Ларри помнил, какую безумную усталость сам чувствовал после смерти отца. Придя с похорон, он повалился на кровать и проспал почти двадцать часов.