Девушка настороженно взглянула на клиентку, словно ожидая от нее неприятностей, и пожала плечами:
— Здесь не так уж плохо.
В телефонной книге Сара уже давно нашла адрес Тодда: Ангелина-уэй, 24. Она остановила машину на другой стороне улицы у дома номер девятнадцать, выбрав по возможности незаметное место в тени большого клена. Прихлебывая кофе, она слушала по радио выпуск новостей и не сводила глаз с дома, в котором жил ее любовник.
Это был самый обыкновенный светло-голубой домик в колониальном стиле, который ничем не отличался бы от своих соседей, если бы не был разделен на две половины с двумя отдельными входами. Вместо газона перед домом был закатанный в асфальт спуск к открытому гаражу на две машины. По его бокам две серые дорожки вели к двум дверям: одна с номером 24, другая — 26. На двери с номером 26 висела декоративная соломенная шляпа.
Вообще-то Саре не следовало удивляться тому, что Тодд живет не в отдельном доме и ездит на сильно подержанной «тойоте», стоящей в гараже с их стороны, — она отлично знала, что вся семья живет на небольшие деньги, которые зарабатывает его жена, снимая какой-то документальный фильм для общественного телевидения. Но этот дом как-то не вязался со всем обликом Тодда и с местом, которое, по мнению Сары, он должен был бы занимать в мировом пространстве. Тодд выглядел и вел себя как подлинный аристократ, как человек, которому красивые вещи достаются так же легко и естественно, как красивая внешность. В каком-то смысле ей показалось несправедливым то, что такой заурядный человек, как она, живет в гораздо лучшем доме и в более фешенебельном районе.
Нет, разумеется, этот дом не был совсем убогим. Далеко нет. В нем имелись и мансардные окна, и красивая деревянная отделка на окнах и двери, и еще много мелких деталей, отличающих качественное жилье от дешевого. Конечно, он выглядел очень скромно, но, возможно, именно это им и требовалось на данном этапе. Возможно, они даже находили в этом какую-то романтику: молодая семья, дружно переживающая временные трудности и строящая прекрасное будущее. Когда-нибудь через много лет Тодд и Кэти смогут провезти Эрона по Ангелина-уэй и сказать ему: «Смотри, вот наша старая квартира. Можешь себе представить, что мы когда-то здесь жили?» В биографии самой Сары подобный этап оказался пропущенным: прямо из тесной квартирки с шумными соседями она переехала в большой викторианский дом, заставленный дорогой мебелью, и теперь невольно завидовала Кэти, вместе с Тоддом борющейся с невзгодами и творящей семейную историю, на которую потом можно будет оглянуться с гордостью и, возможно, даже с ностальгией.
Если только он не уйдет от нее, подумала Сара и вдруг почувствовала, как грудь наполняется удивительной легкостью, словно надежда была чем-то вроде гелия. Если только он не уйдет от нее ко мне.
Она, конечно, уже не в первый раз представляла себе такой вариант развития событий, но сегодня впервые он показался ей вполне реальным. Он может развестись с Кэти. Он может жениться на мне. Я могу развестись с Ричардом. Тодд может жениться на мне. Она повторяла про себя эти предложения, переставляла в них слова, придумывала продолжения, пыталась представить себе возможные последствия — суды, борьба за право попечения над ребенком, решение финансовых вопросов, неизбежные эмоциональные травмы, — а потом вдруг вздрогнула, забыв обо всем, потому что на крыльце домика появился сосредоточенно хмурящийся Тодд с большим пластмассовым ящиком в руках. Он может развестись. Тодд отнес ящик в гараж и поставил в багажник «тойоты». И я могу развестись. Саре понадобилась вся ее сила воли для того, чтобы не выскочить из машины и не броситься к нему навстречу, крича об этой удивительной новости.
Мы оба можем развестись и потом пожениться!
Тодд сделал три захода — он вынес из дома и погрузил в машину большой пляжный зонтик, игрушечные ведро и совок, две парусиновые сумки, футбольный мяч — и едва успел захлопнуть багажник, когда из дома вышел Эрон, серьезный и какой-то незнакомый без своего шутовского колпака. А моментом позже на освещенном солнцем крыльце появилась Кэти, босиком, в туго облегающих джинсовых шортах, черном лифчике от купальника и темных очках, больших, как у итальянской кинозвезды. Она оказалась стройнее, выше и прекраснее, чем Сара представляла себе в самые страшные и бессонные ночи. Она была одной из них. Одной из тех девушек, из-за которых в школе Сара после обеда шла в туалет и засовывала себе в горло два пальца, а потом плакала, глядя в зеркало.