се! Так были благодарны! Мне было не жалко, а в их жизни было так ничтожно мало романтики...— Вот сейчас, уточните, пожалуйста, насколько, — выделил пресветлый Правдвниэль, — женщины были вам благодарны и за что?— Понимаете, — порывисто выдохнул Филимон Кузьмич, — мне женщины всегда отказывали. Я же не всякую приглашал на свидание, мне тянуло только к некоторым. Я даже не очень понимал и сам, почему к одним тянет, а к другим нет. Но вот так было. И если я приглашал девушку на свидание, и она мне отказывала, у меня будто туман перед глазами, а в тумане — темные пятна какие-то, а живое же оно, знаете, так пахнет... Нет, не пахнет, от него теплом веет, от человека, а вот эти пятна такие были неприятные, холодные какие-то, и я хотел снять с милого человека, с то есть конечно же с девушки, вот это холодное...Филимон Кузьмич расстроено шмыгнул носом и осмотрел замерший зал. На него был направлены десятки глаз. Все настороженно молчали, и Филька понурился, приняв внимание за осуждение.— Я знаю, никому это не нравилось, девушки часто меня по лицу за это били. Но я не потому, чтобы оскорбить их, нет... Понимаете, все эти пятна не давали мне покоя… А те, которые просыпались… которых я каким-то образом будил… оживлял… поднимал… не знаю как там правильно говорится… — Филимон Кузьмич совсем запутался от волнения и осуждения, которое, казалось, витало в воздухе и липло к нему, как летучая мышь — к жертве. — У этих красивых женщин из прозектёрской были некрасивые пятна. Вы не подумайте, я ведь не того! И не к каждой. Только к тем, у кого тоже... пятна. Ну не давали они мне покоя, понимаете?! Не да-ва-ли. Сила какая-то странная, неведомая тянула меня положить на них руку. Это был крик отчаяния, мольба о помощи, о понимании! И зал замер, слушая, проникаясь этой страшно путанной исповедью маньяка. — Каждая женщина, вновь увидев мир, пусть ночью, пусть под луной и на кладбище, была мне благодарна за ещё один шанс почувствовать себя живой, почувствовать себя любимой и желанной. Каждая с удовольствием шла со мной под руку меж могил и радовалась слушая в свой адрес доброе слово, комплименты, которых видать за жизнь им мало было дано. Почти каждая из них шутила, что в последний раз не капризничают, и что из меня неплохой кавалер, вежливый, внимательный, умеющий слушать. Недолюбленные, не выслушанные, не понятые своими любимыми, с горами нерастраченной любви и нежности, они раскрывались! Они раскрывали передо мной душу. Понимаете? И Филимон Кузьмич так проникновенно взглянул на пресветлого Правданиэля, будто от его слов сейчас зависело всё — и его жизнь, и его будущее, и решение суда.— Спасибо, — холодно уронил защитник. — Займите своё место. Хотя… — тут он сделал очень таинственное лицо. Его холодно-голубые раскосые ясны очи хищно свернули под истинно эльфийскими светлыми бровями, окинув собравшихся, и застыли на подсудимом. — Мы не спросили самого главного. Бедолага сглотнул и взбледнул, видно, уже предчувствоавал самым чувствительным к неприятностям местом эти самые неприятности. Адвокат растянул тонкие губы в подобии улыбки с удовольствием демонстрируя кончики белоснежный клыков, и продолжил:— Если у некроманта никто ничего не воровал, то, внимание, вопрос! - голос взлетел под свод огромной судебной залы, заставив всех замереть. - Как Филимон Кузьмич, человек безусловно образованный, но магический абсолютно бездарный, умудрялся поднимать трупы?— Как?! — ахнул человечий царь на пару со своим главным труповедом.— Как?! — воскликнули мы на пару с Владыкой Пресветлого Леса.Сам же подсудимый густо покраснел и, тяжело вздохнув, ответил:— Я не знаю. Я… Я их просто целовал, и все. Снисходительная улыбка опять коснулась тонких губ Правданиэля. — Молодой человек, мы поняли, что поцелуем, но желание, не сдобренное порцией магии, это всего лишь желание. Увы, несмотря на ваше мастерство по части поцелуев, на всю силу большой, чистой и искренней любви, женщины так бы и оставались безучастными.— Как же тогда? — повис в воздухе так и не озвученный вопрос и зал замер в ожидании. — Господин верховный Судья, — снова обратился пресветлый адвокат к царю, — позвольте задать несколько вопросов ещё одному свидетелю.Царь почесал судейским молоточком затылок, ловко вскинул голову и корона, опять съехавшая было на нос, вернулась на место. — Прошу вас, пресветлый Правданиэль. Приглашайте. Разрешаю, — провозгласил его величество и стукнул вовремя освобожденным из поредевших кудрей молоточком. Подсудимый в это время опустив бессильно плечи, прошествовал к своей скамье и почти рухнул на неё. Было видно невооруженным глазом, что от нового свидетеля он не ожидает ничего хорошего. — Для дачи показаний приглашается Лукреция Борисовна Жерар де Борщ.Мы с напарником переглянулись. "Кто такая? — безмолвно спрашивали мы друг друга. — Откуда вылез ещё один свидетель?" Правда, ответа не знали ни я, ни он. Тем временем в зал вошла старушка. Длинная, как палка и как палка же худая. Седые кудряшки свисали, щегольски подкрученные, длинное старомодное платье шуршало, зонт, что использовался, как трость, постукивал о пол. Старушка встала на место свидетеля, сложила губы в накрашенное по девичьи розовой помадой колечко и вопросительно уставилась на адвоката. Казалось, она никого вокруг не замечает. Но мы-то с Колиэлем не кто-нибудь, мы калачи тёртые, лучшие как-никак следователи Пресветлого Леса. Мы понимающе переглянулись. И я шепотом спросил:— А это ещё кто? — А ты не знаешь? — так же шепотом удивился Колянэль.— Нет. Так кто?— В том то и дело, что и я не знаю, — пожал плечами напарник. Тем временем судья привел старушку к присяге, и она вдруг ласково улыбнулась Фильке, который при её появлении хорошенько так покраснел, ещё больше пригорюнился и еще унылее смотрел со своего места. — Представьтесь и расскажите, какое отношение вы имеете к подозреваемому.— Я Лукреция Борисовна Жерар де Борщ, вот этому чудесному мальчику прабабушка, — старушка кокетливо стрельнула глазками и снова тепло улыбнулась подсудимому. А нам с напарником вдруг подумалось, что вот так умильно улыбаются только маленьким котятами и детям самого юного возраста. Филимон Кузьмич же не был ни тем, ни другим, и потому мы с напарником обменялись подозрительными взглядами.— Лукреция Борисовна, расскажите о предках обвиняемого, приходящегося вам правнуком, — адвокат смотрел на старушку ничего не выражающим взглядом. Пожилая женщина перевела на него такой же любующийся, умилённый взгляд и стала рассказывать:— Я — Кузькина мать и бабушка. А мой сын Кузенька давно покоится на поселковом кладбище. А Филюшка — единственный сын моего внука Кузи, то есть Кузьмы Кузьмича. — Минутку. Прошу уточнить, — выставил вперед ладонь адвокат. — Сколько же вам лет, Лукреция Борисовна? Вы пережили своих детей!— Какой же ты сообразительный мальчик, пресветлый! — мило наклонила голову набок старушка, любуясь нетипичным эльфом. — Именно! Я их пережила. Правда, старушка сказала это так, что мы поняли, что она и нас всех переживёт. — Можете ли вы, Лукреция Борисовна, указать причину вашего долгожительства?Старушка в деланном изумлении округлила глаза.— Могу, голубчик. Только это секрет.Правданиэль дернул бровью на непроницаемом лице, как бы подчеркивая неуместность кокетства в данном случае, но, как ни странно, поддержал игривый тон.— А вы назовите, пожалуйста, — смешав строгий тон и ласковую улыбку сказал он. — Честное слово, мы никому не скажем.— Мне сто сорок годков, — и стосорокалетняя старушка кокетливо хлопнула ресницами.— Вы можете это подтвердить? — продолжая улыбаться и не теряя строгости и самообладания, спросил пресветлый Правданиэль.Лукреция Борисовна порылась в своём старинном ридикюле и вынула оттуда паспорт старинного же образца.— Прошу!— Благодарю, — защитник некромантского "маньяка" принял документ и передал его судье.— Можете ли вы, Лукреция Борисовна, объяснить, что является причиной вашего столь продолжительного срока жизни?— Конечно, господин Правданиэль. Мой отец был эльфом.Что?! Как?! Почему? Все переполошились.— Вы можете это доказать? — не теряя хладнокровия и спокойного выражения лица, спросил, перекрывая шум в зале, Правданиэль.— Почему нет? Разве я с вами поссорилась? — удивилась и даже огорчилась старушка.Но не это сейчас было интересно. Я толкнул в бок Колиэля и кивнул на подсудимого. У него так забавно вытянулось лицо! Почти так же, как в момент задержания. Но старушка опять порылась в своём старомодном ридикюле и вытащила из него огромный альбом. Тоже старинный. Мы с напарником переглянулись и нервно задёргали носами — пространственная магия не была уделом человеков. Только эльфы могли такое!— Здесь мои детские магические отпечатки ушей, — и она протянула раскрытый альбом Правданиэлю. Тот перехватил доказательство и передал его судье для ознакомления. Тот долго молча смотрел на разворот, потом стал листать большие твердые листы, где любопытной публике были плохо видны старинные магические картинки с натуры, которые ныне заменились фотографиями. Царь листал старый альбом и поглядывал на старушку, которая цвела от всеобщего внимания. — Однозначно это она, — проговорил озадаченный царь. — Только где же ваши уши? Их хорошо было видно на детских фотографиях, а сейчас — нет.И старушка ловко приподняла седые кудри, что замысловатой волной спускал