На холме у горы, где я обитал они привязали человека. Его тело постепенно сгорало, чувствовался запах свежей плоти. Его громкий крик оторвал меня от раздумий. Я кинул взор вниз и увидел этого человека. Я почувствовал его боль. Мои глаза стали влажными (во плоти я был подобен человеку и мог так же показывать свои чувства). Я осмотрел вокруг людей, они вели страшный танец, на их лицах была надежда и сладость. Они думали, что приносят мне жертву, тем самым я наслаждаюсь этим. Они смеялись и улыбались.
И тогда мою душу поглотила злость. Я чувствовал, что все это они делают ради хорошей жизни. Мои руки сжались в кулаках. Я вскрикнул, как раскат грома. Начался дождь, молнии били в те места, где танцевали люди. Они разбежались, а человек, под которым горели угли, был еще жив. Капли дождя погасили все костры. Он все еще дышал и слышал меня.
«Я учил вас проявлять сострадание! Я хотел, чтобы вы любили друг друга и приносили только добро! А вы приносите мне этого беднягу и сжигаете его заживо!»
И тогда я увидел, то, что вывело меня из себя. Впервые в жизни мое сердце поглотило столько ярости. Этот ритуал с углями был не единственным. На всю поляну протянулось около трех тысяч таких углевых ям. А потом я понял, что здесь собрались все до единого.
Тогда я зарыдал, зарыдал на весь свой проклятый мир, на все свое творения. Мой плач слышали все животные, в каждом уголке мира. Тогда время остановилось, дождь начал идти еще сильнее. Люди взирали на меня со страхом.
«Зачем вы вырыли эти ямы? Зачем вы убиваете себе подобных? Это и есть ваш дар? Вы меня принимаете за дьявола что ли?!»
Из толпы вышел толстый храмовник, он громко заговорил. Я заглушил гром, чтобы услышать его.
- Не ты ли говорил нам правитель, что насилие не радует твоих глаз, вот мы и решили дать в жертву всех убийц и воров, что есть в нашем мире. Мы хотим, чтобы был мир и порядок, а они этому мешают.
Возможно, его слова были правдивы, но не для меня. Со стороны звериного восприятия мира это верно, уничтожить тех, кто сеет не дуг. Но я видел в их глазах торжество, когда горели эти люди, их души упивались наслаждением, когда страдали подобные им. Каждый мог оказаться на улице и своровать, а убить после пьянки? Нет, я не могу защищать этих людей, но я все, же их люблю, потому что это мои дети, все они мои дети. Если человек не научится сострадать и прощать не настанет мира. Сейчас я трезво оцениваю ситуацию, но в тот миг меня переполняла ярость.
«Ты, верно, говоришь, сын мой, но знай, что вы погрязли в грязи! Я читаю мысли каждого! Каждого из вас! И что я слышу? Вам всем по нраву, как он страдает, а ведь не каждый из вас чист, если сжигать, то сжигать половину! Да больше половины всех вас живущих! Я учил вас быть смиренными, относиться друг к другу с добром, прощать, поднимать того, кто споткнулся, а не втаптывать в землю! Ты, верно, говоришь, что они мешают вашей жизни, но если каждый ваш изъян я осужу, то здесь и четверти из вас стоять не будет».
Мои глаза горели, мои слова звенели в их ушах. Они кричали, плакали, пытались каяться. Те, кто был чист молчали, гордо держа, высоко поднятые головы, они чувствовали конец. Если бы я совладал с собой, то дал бы им шанс, но я уже не мог.
Я поднял руки. Гром снова загремел, вулкан пустил свой жар, все ветры собрались вихрем и превратились в смерч, волна воды шла с океана. Около пятисот тысяч человек, как муравьи бегали по полю. Их крики впивались мне в душу острыми иголками, я отвернулся. По глазам шли слезы, я пытался закрыть телесные уши, но не мог. Мне приходилось слушать весь ужас.
Погибало мое творение. В тот миг я чувствовал, что они меня оскорбили своей выходкой с этими горящими людьми, надсмеялись над моими словами, над самими же собой, ведь они были мое творение и сами себя сжигали.
Но чувство гордыни поменялось на жалость. Мне было жалко каждого, пусть то убийца или святой человек. Я прислушался к зову каждого, кто-то ненавидел меня, кто-то каялся. А те, кто любил меня молчали, их я не слышал, но они продолжали меня любить. Меня любил, каждый в глубине души, ведь я дал им жизнь, но они не могли смериться, что я ее отнимаю. Остановить этот Хаус было невозможно.
Я повернулся к ним, упал на колени. Мир так же начинал свою жизнь, а теперь он уходил в могилу, навсегда. Моя гора начинала рушиться, Я почувствовал плотскую боль, но она меня не трогала, на мне лежало убийство полмиллиона моих, же детей и это было намного больней, чем сгорание моего материального тела.