Тѣми часами, въ которые Іоганнесъ не учился и не работалъ, Плейзеръ пользовался, чтобы показать ему людей.
Онъ переносилъ его всюду — въ больницы, гдѣ въ большихъ палатахъ лежали больные длинными рядами, съ блѣдными, раздирающими душу, лицами, съ тупымъ выраженіемъ отъ боли, гдѣ царила печальная тишина, прерываемая стонами и кашлемъ. Плейзеръ показывалъ ему и тѣхъ, которые никогда не покинутъ больницы; а когда въ опредѣленные часы цѣлыя массы людей стекались къ дому, чтобы навѣщать больныхъ, Плейзеръ говорилъ:
— Посмотри, они всѣ знаютъ, что они сами когда-нибудь вступятъ въ этотъ домъ, въ эти мрачныя палаты, съ тѣмъ, чтобы въ концѣ концовъ тоже быть вынесенными отсюда въ черномъ гробу.
"Какъ же они могутъ быть когда-нибудь веселыми"! — думалъ Іоганнесъ.
Плейзеръ повелъ его въ маленькую залу въ верхнемъ этажѣ, гдѣ царилъ грустный полумракъ и куда доносились отдаленные звуки фортепіано, помѣщавшагося въ сосѣдней квартирѣ; звуки эти были мечтательно грустны и лились не прерываясь. Плейзеръ указалъ ему на больного, тупой взоръ котораго былъ обращенъ на узкую полоску солнечнаго свѣта, медленно проходившую вдоль стѣны.
— Вотъ этотъ лежитъ здѣсь уже семь лѣтъ, — сказалъ Плейзеръ. — Онъ былъ морякомъ, видѣлъ пальмы Индіи, голубыя озера Японіи, лѣса Бразиліи. А теперь въ долгіе дни семи долгихъ лѣтъ онъ утѣшается этой полоской свѣта и отдаленными звуками фортепіано. Онъ отсюда ужъ никогда не выйдетъ, а такое его состояніе можетъ продлиться еще нѣсколько лѣтъ.
Съ этого дня Іоганнесъ считалъ самымъ страшнымъ сномъ тотъ, когда онъ видѣлъ себя проснувшимся въ этой маленькой залѣ, въ грустной полутьмѣ, при мечтательныхъ звукахъ, съ сознаніемъ, что до самой своей смерти ничего другого онъ не увидитъ, кромѣ вѣчныхъ сумерокъ.
Плейзеръ водилъ его по большимъ церквамъ и заставлялъ его слушать, что тамъ говорилось. Они бывали и на большихъ празднествахъ, и во многихъ частныхъ жилищахъ.
Іоганнесъ знакомился съ людьми, и ему часто случалось думать о своей прежней жизни, о сказкахъ, слышанныхъ имъ отъ Виндекинда, и о томъ, что онъ пережилъ. Встрѣчались люди, которые напоминали ему знакомаго свѣтляка, узнавшаго среди звѣздъ своихъ умершихъ товарищей; другіе напоминали майскаго жука, который былъ старше другихъ на одинъ день, и такъ много говорилъ о серьезномъ призваніи въ жизни. Онъ слышалъ также разсказы, которые напоминали ему Критцельфлинка, героя пауковъ, или угря, который ничего не дѣлалъ и котораго питали потому, что молодой толстый властитель долженъ имѣть внушительный видъ. Себя самого онъ сравнивалъ съ молодымъ майскимъ жукомъ, который не зналъ, что такое жизненное призваніе, и который летѣлъ на свѣтъ. Ему казалось, что съ нимъ было то же, что съ тѣмъ жукомъ; что онъ, искалѣченный, безпомощно ползалъ по ковру съ ниточкой вокругъ тѣла, тонкой, впивавшейся въ его тѣло, за которую его тянулъ и рвалъ Плейзеръ.
О, до сада онъ никогда не доползетъ, — и когда же придетъ какая-нибудь тяжелая нога, чтобы его раздавить?!
Плейзеръ смѣялся надъ нимъ, когда онъ говорилъ о Виндекиндѣ. И мало-по-малу онъ начиналъ вѣрить тому, что Виндекинда никогда и не было.
— Но, Плейзеръ, тогда вѣдь и ключика нѣтъ, тогда ничего нѣтъ!
— Ничего! Ничего! Есть люди и цифры; вотъ это дѣйствительно существуетъ; цифръ безконечно много.
— Но, Плейзеръ, въ такомъ случаѣ ты меня обманулъ! Дай мнѣ возможность отдохнуть, не заставляй меня искать, оставь меня одного!
— Развѣ ты забылъ, что говорилъ Гейнъ? Ты долженъ стать человѣкомъ, цѣльнымъ человѣкомъ!
— Я не хочу, это ужасно!
— Ты долженъ, разъ ты этого захотѣлъ. Взгляни на доктора Цифру, — развѣ онъ находитъ это ужаснымъ? Будь такимъ, какъ онъ.
Это была правда. Докторъ Цифра, казалось, былъ постоянно спокоенъ и счастливъ. Неутомимо и непоколебимо шелъ онъ своей дорогой, учась самъ и уча другихъ, довольный и равнодушный.
— Посмотри на него, — говорилъ Плейзеръ: — онъ видитъ все, я въ то же время не видятъ ничего. Онъ дѣлаетъ наблюденія надъ людьми, какъ будто онъ самъ — совсѣмъ иное существо, не имѣющее съ ними ничего общаго. Среди болѣзней и горя онъ проходитъ такъ, какъ будто онъ неуязвимъ, и обращается со смертью, какъ будто онъ самъ безсмертенъ. Онъ хочетъ понимать лишь то, что видитъ, и всѣ выводы, къ которымъ онъ приходитъ, для него безразличны. Онъ доволенъ всѣмъ, что для него понятно. Такимъ долженъ быть и ты.
— Этого я не смогу никогда!
— А въ такомъ случаѣ и я не могу тебѣ помочь.
Таковъ бывалъ всегда безнадежный конецъ ихъ бесѣдъ. Іоганнесъ сталъ вялъ и равнодушенъ, искать и искалъ, но уже не отдавая себѣ отчета, чего онъ искалъ и зачѣмъ. Онъ сталъ подобенъ тѣмъ многимъ, которые соглашались съ Висткомъ.