Я помолчал, вспоминая мамины рассказы о службе в Хандредс-Холле. Например, о том, как по утрам экономка проверяла ее ногти, или о том, как миссис Беатрис Айрес тайком приходила в комнату горничных и рылась в их баулах, досконально исследуя пожитки…
— Думаю, здесь мать нашла хороших подруг, — наконец ответил я.
— Рада это слышать. — Во взгляде миссис Айрес читалось удовольствие, если не облегчение. — Разумеется, слуги жили в своем мире. У них были свои развлечения, свои скандалы и забавы и даже свой рождественский ужин.
Ее слова всколыхнули во мне новые воспоминания. Я не отрывал глаз от фотографии; честно говоря, я был слегка ошеломлен тем, что неожиданное явление маминого лица (если это ее лицо) так меня разбередило. Наконец я положил фото на столик возле кресла. Мы заговорили о доме и саде, о том, что усадьба знавала лучшие времена.
То и дело я посматривал на фотографию и, вероятно, был заметно рассеян. Чаепитие закончилось. Выждав пару минут, я взглянул на часы и сказал, что должен идти.
— Мне будет приятно, если вы возьмете фотографию, доктор Фарадей, — мягко сказала миссис Айрес.
— Что вы! — испугался я. — Нет-нет, я не могу.
— Возьмите. Забирайте прямо с рамкой.
— Правда, берите, — прервала мои возражения Каролина. — Не забывайте: до выздоровления Бетти вся уборка на мне, и я ужасно рада, что одной вещью для протирки будет меньше.
— Спасибо, вы так любезны… — Я покраснел и запинался. — Ей-богу, вы слишком добры…
Фотографию упаковали в старую оберточную бумагу, и я спрятал ее в саквояж. Потом распрощался с миссис Айрес и потрепал пса за теплые черные уши. Каролина хотела проводить меня к машине, но Родерик ее остановил:
— Не беспокойся, я провожу доктора.
Сморщившись от усилия, он встал с дивана. Каролина бросила на него озабоченный взгляд; поняв, что брат решительно настроен меня сопровождать, она промолчала и подала мне натруженную, но красивую руку:
— До свиданья, доктор Фарадей. Я очень рада, что нашлась эта фотография. Смотрите на нее и вспоминайте нас, ладно?
— Обещаю.
Коридорный сумрак заставил меня сощуриться. Следом за Родериком я свернул направо, миновал несколько закрытых комнат, но вскоре коридор стал светлее и шире, и мы вышли в вестибюль.
Я замедлил шаг и огляделся — прихожая была великолепна. Пол, в шахматном порядке выложенный розовым и кроваво-красным мрамором, своим отблеском окрашивал в багрянец светлые деревянные панели стен. Но главной здесь была лестница красного дерева: отполированные перила змеились единой непрерывной линией в изящной угловатой спирали, которая поднималась на два этажа, образуя лестничный колодец в пятнадцать футов шириной и шестьдесят высотой, освещенный прохладным мягким светом из матового купола крыши. Я застыл, глядя вверх.
— Впечатляет, да? — сказал Родерик. — В затемнение ох и намучились мы с этим куполом.
Он потянул большую парадную дверь. Разбухшая и покоробившаяся створка с жутким скрежетом проехала по мраморному полу. На крыльце нас окатило жаркой волной.
— Черт, так и парит, — поморщился Родерик. — А вам еще ехать, не завидую… Что у вас за машина? «Руби». Как она вам?
Базовая модель «остина» ничем примечательным похвастать не могла, но, угадав в Родерике заядлого автомобилиста, я продемонстрировал ему свою малышку и даже открыл капот, чтобы он посмотрел, как установлен двигатель.
— Сельские дороги — сущее наказание, — сказал я, захлопывая крышку.
— Да уж. Приходится много ездить?
— В легкий день — пятнадцать-двадцать вызовов, в тяжелый — свыше тридцати. В основном колесишь по округе, но еще есть парочка приватных пациентов в Банбери.
— Вы занятой человек.
— Иногда чересчур занятой.
— Да, сыпи и порезы… Ох, чуть не забыл! — Родерик полез в карман. — Сколько я вам должен за визит?
Памятуя о щедром подарке миссис Айрес, я хотел отказаться от денег, но он был неуступчив, и тогда я сказал, что пришлю счет.
— Послушайте, на вашем месте я бы брал, пока дают, — засмеялся Родерик. — Сколько обычно вы берете? Четыре шиллинга, больше? Ну же, говорите! Мы еще обходимся без благотворительности.
Я нехотя согласился на четыре шиллинга — за осмотр и микстуру. Родерик достал горсть мелочи и отсчитал мой гонорар. Ссыпая мне в ладонь нагретые в кармане монетки, он неловко переступил и сморщился, видимо опять потревожив искалеченную ногу. Я чуть было не сунулся с советом, но сдержался, не желая его смущать. Родерик сложил руки на груди — мол, все в порядке — и вяло махнул мне, когда я сел в машину и тронулся с места. В зеркало я видел, как он мучительно взобрался на крыльцо, а затем исчез в темной утробе дома.