В какое-то мгновение пану Ладиславу показалось, что на палубе появился Михай и, уцепившись ручонками в леера, попытался пробраться к нему в рубку. Но тут же, вновь накрывшая яхту волна, скрыла от него видение и он, зажмурив глаза и помотав головой, решил, что это ему пригрезилось. А открыв, он увидел лишь воду и очередную, надвигавшуюся на яхту, волну.
Показалось, решил он, и продолжил борьбу за спасение экипажа и яхты. Борьба продолжалась всю ночь, и всю ночь пан Ладислав не покидал мостик. Лишь к позднему утру, стихия начала понемногу успокаиваться, то есть, стих ветер, но волны, уже не такие огромные, продолжали набрасываться на яхту и раскачивать её.
Измученный многочасовой борьбой со стихией, пан Ладислав, передав штурвал вахтенному рулевому, отправился в каюту, чтобы немного отдохнуть, и был встречен слезами и стенаниями своей супруги и её служанки - пропал Михай!
Пан Ладислав, как поражённый молнией, побледнев, бессильно упал в кресло. Значит, это, действительно, был его сын, а не призрак, и это он пытался пройти к нему на мостик - запоздало подумал он. «Горе нам!!!» - воскликнул он и прижал к себе рыдающую жену. «За что ты, нас, Боже, наказал?! - «За что ты забрал у нас сына?!»
* * *
Диего, спрятавшись от старшего брата, лежал под старой рассохшейся лодкой и, вытирая тыльной стороной ладони слёзы смешанные с кровью текущей из разбитого носа, стонал от боли и обиды: «За что Освальдо меня избил? Я же не виноват. Он сам меня толкнул, и я из-за него уронил разделочный нож за борт... - Но я же достал его... - За что?.. За что?.. - Боже, за что мне такая жизнь досталась? Что бы не случилось - всегда я виноват...»
Слёзы, горше прежних, полились из глаз Диего.
Так, продолжая плакать, он осторожно, боясь издать лишний шум, приподнялся и посмотрел наружу через щель борта.
Брат Освальдо рыскал между лодок, разыскивая его. Диего притих - даже плакать и стонать перестал. Но думать-то он не перестал, и плакаться на свою судьбу он тоже не перестал - «Дон Хуан постоянно только меня и колотит, особенно когда возвращается из пулькерии.... Донья Памела..., о Боже, дай мне силы вынести такую жизнь! Слава Богу, хоть Мария-Пиа ко мне по-сестрински относится, а то бы я давно сбежал от них... но, куда? Куда я могу сбежать от них без единого сентаво в кармане?»
Полежав ещё немного под лодкой, он снова посмотрел в щель. Освальдо не было видно. Вероятно не найдя его, он пошёл домой.
Приподняв лодку с одной стороны, Диего ящерицей выскользнул из-под неё. Стряхнув песок с шорт, он ещё раз вытер ладонями лицо и потихоньку направился на своё излюбленное место, на причал к рыбкам. Они настолько привыкли к нему, что при его появлении уже не прятались в тени причала, и он мог сколько угодно любоваться ими.
* * *
Усевшись на край причала, он опустил ноги к прохладной воде и вновь задумался. Неотвязная мысль постоянно беспокоила его - он не мог вспомнить своё прошлое: самое первое, что приходило ему в голову, это - резкое жжение в горле и, он лежит на песке, а над ним склонились двое: какой-то седой дяденька с баклажкой в руке и долговязый мальчишка, постарше его. А, как он попал на песок и почему лежит, он не мог вспомнить. И не мог вспомнить, как ни пытался, своё имя.
Правда, позже, когда его привели в какой-то кособокий дом из глины, ему, часто повторяя слово «Диего, Диего» на непонятном языке и тыча пальцем ему в грудь, дали понять, что так его зовут, и он их Ихо (hijo - сын). Но почему-то при этих словах неряшливо одетая тётенька отвернулась и, прикрыв ладонями лицо, что-то зашептала. Значит, он какой-то для них сын, подумал он. Но это слово ничего ему не говорило, он просто не понимал его смысла.
Течение времени не коснулось его. Он не понимал, что это такое - время. Вся его жизнь - от восхода солнца и до позднего заката - состояла из каких-то звуков, издаваемых этими людьми, и разнообразной работой, которую они заставляли его выполнять. Больше всех донимал его Освальдо. Он, по поводу и без повода, колотил его, заставляя по нескольку раз переделывать одну и ту же работу. Только Мария-Пиа относилась к нему по-доброму.
Он иногда замечал в её взглядах жалость к нему и сочувствие, и она же, когда никто не мог увидеть, после очередного избиения доном Хуаном или Освальдо, гладила Диего по голове или приносила ему в сарай, где он спал, кусочек сладкого пирога. И только благодаря Марие-Пиа, он, хоть и с трудом, начал понимать речь окружающих его людей.