Спустя неделю, в течение которой состоялось еще три концерта, я передала первую информацию Хьонг Ламу. В ней говорилось о строительстве туннеля близ Ку Ши и сообщалось точное место подземного склада оружия. Сочувствующие крестьяне помогали тайно выносить свежую землю в ведрах для воды с двойным дном. Это были ценные сведения. С этим актом предательства жизнь моя определилась. Единственное, что сокровеннее предательства — это вера. Отныне я стала врагом коммунистов, и первый же секрет, выданный мною, повел меня по жизни так же верно, как рулевой ведет лодку».
Фрай закрыл рукопись и вновь посмотрел на высохший след на полу. Как странно, подумал он: Ли, которой довелось столько пройти во время войны, была похищена прямо со сцены в мирной Калифорнии. Фрай смотрел в окно на чистое синее небо и не понимал, как такое могло произойти. С Ли. С Беннетом. Ведь это они в каком-то смысле купили для меня и это окно, и это небо. И куплено это высокой ценой.
Пес «Кристобель или что-то в этом роде» бил хвостом по полу и смотрел на Фрая с выражением полного понимания. Фрай продолжил чтение.
«Однажды Лам сказал, что мне пора встретиться с его командиром. Это был человек, которому передавалась моя информация. Я поступала неблагоразумно, слишком часто показываясь на людях вместе с Ламом. Тем более опасно было показываться в обществе американца. Поэтому его друг, известный мне как Тони, часто выступал в качестве связного. Тони был офицером связи, лояльным человеком, который повсюду следовал за Ламом и делал все, чего хотел Лам.
К вечеру мы ушли с базара. Мы пошли по дороге к моему дому, как часто делали вместе. Но когда мы оказались за деревней, то свернули через джунгли на маленькую тропинку, о которой я раньше ничего не знала. Листва вокруг была густая, но тропинка была хорошая. Лам шел впереди, я шла за его спиной. Для вьетнамца он был довольно крупным парнем, и его широкая спина служила мне мощным союзником. Каждый несколько секунд он оборачивался, чтобы проверить, не отстала ли я. В его глазах я видела силу и целеустремленность. И еще — это было впервые — мне показалось, что я вижу сомнение. Я внушала себе, что в его глазах была также доброта, но я подозревала, что была только орудием Лама, его шпионкой — и не занимала никакого места в его сердце. Так и должно было быть. Находясь с Ламом, я всегда чувствовала, что свои истинные мысли он держит от меня в секрете. И все же я верила в него.
Мы шли по тропинке до того места, где она пересекалась с дорогой в Сайгон. Мы просидели в кустах минут пять. Проехали три американских машины, они двигались на юг, в город. Потом еще три. Через секунду к нам медленно подъехал джип и остановился перед нами. К его антенне был привязан голубой шарфик. Лам толкнул меня в джип и сам прыгнул в машину сзади. По шоссе мы проехали не больше полумили, а потом свернули в джунгли, на узкую дорогу. Я узнала в ней одну из дорог на плантации каучука. Тони показывал путь.
Я сидела рядом с американским солдатом, темноволосым, с сильными, толстыми руками. Это было видно, так как его рукава были закатаны, чтобы было удобнее рулить. Как многие американцы, он казался рослым, но потом я обнаружила, что на самом деле он ниже среднего американского солдата. Один раз он посмотрел на меня, кивнул, но ничего не сказал. Мы тряслись по дороге, и у него на шее болтался ремешок каски и ушные клапаны. На каске была круглая эмблема в виде серебристой морской волны. Сзади, между Тони и Ламом сидел огромный чернокожий человек, очень страшный, который не разговаривал с нами и не смотрел на нас.
Мы ехали к дому плантатора. По мере приближения я видела сквозь деревья величественные стены усадьбы, увитые цветущей виноградной лозой. Вокруг дома росли здоровые, ухоженные деревья трам. В ста метрах от главного дома мы остановились у флигеля с внутренним двориком при въезде и старым фонтаном, который уже не действовал. В фонтане была скульптура, почерневшая от времени и влаги, изображавшая обнимающихся мужчину и женщину. Судя по их позе, французская. Здесь мы вышли из машины и сели на каменные скамейки вокруг фонтана.
Лам представил меня лейтенанту Беннету Фраю. Я не могла правильно выговорить его имя, и когда я сказала „Флай“, мужчины улыбнулись. Он произнес мое имя идеально. Он неплохо говорил по-вьетнамски. Мое первое впечатление о лейтенанте Фрае состояло в том, что это волевой и очень умный мужчина. В его глазах не было того сомнения, которое я так часто замечала у Лама. Когда он на меня смотрел, это была смесь агрессивности и уважения, что мне показалось странным. С ним у меня тоже возникло ощущение, гораздо более сильное, чем с Ламом, что я только орудие, а не человек. Но по отношению ко мне это было правильно. В нем не было той безрассудной энергии, которую мы так часто связываем с американцами. Энергия лейтенанта Фрая была под контролем.